Вилюнас В. Психология развития мотивации. Спб, Речь, 2006. С. 187-189, 193-195, 208-219, 227-232, 245-249 инстинктивная основа мотив - rita.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1страница 2
Похожие работы
Название работы Кол-во страниц Размер
Дисциплина «Психология детей с расстройствами эмоционально-волевой... 1 90.84kb.
Программа итогового государственного экзамена по специальности «психология» 1 440.32kb.
Положение о конкурсе проектов «Профгид» (Профессия. Гарантия. 1 33.8kb.
Возрастные особенности психического развития детей 5-6 лет 1 57.64kb.
Основные понятия и особенности современного менеджмента 1 232.95kb.
15 апреля 1880, Прага, Австро-Венгрия 1 18.36kb.
Виды речевой деятельности человека. Речь устная, письменная, внутренняя... 5 1941.45kb.
Закон электролиза. Образовательные цели: Повторить сущность процесса... 1 20.58kb.
«Рождество в Англии» для 4 классов 1 31.31kb.
Шиффман Х. Ощущение и восприятие. Спб, 2003. С. 193-197 Природа цвета 1 88.35kb.
Тематическое планирование Характеристика деятельности учащихся Учебная... 1 179.98kb.
Губернатор опять неудачно пошутил: 1 апреля собираются начать военный... 1 19.13kb.
Публичный отчет о деятельности моу кассельская сош 2 737.71kb.
Вилюнас В. Психология развития мотивации. Спб, Речь, 2006. С. 187-189, 193-195, 208-219 - страница №1/2


Вилюнас В.

Психология развития мотивации. СПб, Речь, 2006.
С. 187-189, 193-195, 208-219, 227-232, 245-249
3.4. ИНСТИНКТИВНАЯ ОСНОВА МОТИВАЦИИ ЧЕЛОВЕКА

Тезис о всеобщей мотивационной значимости отражаемых явлений ставит вопрос о причинах и источниках столь широкого и разнообразного обнаруже­ния мотивации. Некоторые из них — существование собирательных мотивов, содержание которых охватывает множество предметов, проявление мотивации в условиях человеческого интеллекта, усматривающего тончайшие связи и зависимости явлений и «рассеивающего» по усмотренным связям мотивационное значение — уже обсуждались. Существует еще один источник разнообра­зия мотивации — унаследованные инстинкты. Поскольку инстинкт побуждает индивида к совершению отдельных действий, не открывая ему конечного их назначения, цели и условия таких многочисленных действий должны иметь или временно получать независимое, «функционально автономное» мотивационное значение. Поэтому признание инстинктов означает признание зна­чительного разнообразия генетически детерминированных мотивационных отношений к предметам и событиям, воздействиям и ситуациям. В общении, например, такое значение имеет сложный состав языка мимики, прикоснове­ний, взглядов, голоса, поз, интонаций.



История, идеологический

и психологический контексты вопроса

Признание существования инстинктов у человека имеет сложную и измен­чивую историю50. В начале XX в. отдавать должное природной мотивации че­ловека не считалось зазорным, во всяком случае, один из авторов насчитал в социально-психологической литературе 849 инстинктов51 человека. Появилась статья с ироническим обозначением в ее названии «инстинкта веры в инстинкты» (Ayres, 1921). Человеческие инстинкты перечислял и обсуждал даже ос-



новоположник бихевиоризма — направления психологии, в итоге отказавше­гося от идеи инстинкта в пользу процессов научения, — Дж. Уотсон (1998, гл. 7). Не сомневались в инстинктивном фундаменте человеческой мотивации и основоположники рассматривавшейся выше психологической интерпретации инстинкта, подчеркивавшие представленность инстинкта в психике, его, так сказать, одухотворенность. У.Джемсу уверенность в природном базисе моти­вации была свойственна чрезвычайно, во всяком случае, между мотивацией животных и человека он проводил самые смелые параллели. Он не видел прин­ципиальной разницы, например, в том, почему «для льва предметом любви служит львица, для медведя — медведица», а для человека — барышня, в кото­рой он видит «чудную душу в прелестной телесной оболочке, существо, кото­рое самой природой очевиднейшим образом предназначено быть предметом вечной любви!» (1991, с.292). Объясняется это во всех случаях очень просто: таковы наши инстинкты, которые у каждого вида, конечно, все свои, особые. Что касается сложности инстинктивной сферы человека, то «...ни одно млеко­питающее, даже обезьяна, не имеет такого большого количества инстинктов, как человек» (с.306).

В принципе подобное, хотя и не столь решительно, утверждал У. Макдау-голл, подчеркивая унаследованную основу человеческих склонностей, одна­ко для него характерно сопровождать такого рода утверждения оговорками о том, что инстинкты в эволюции развивались, поэтому у человека они значи­тельно видоизменены. Зато Макдауголл энергично подчеркивал монополию инстинктов в определении направленности психической активности челове­ка: «Хотя интеллект и развивался в ходе эволюции высших животных и чело­века, однако он не мог заменить собой инстинктов или вызвать их атрофию, но скорее контролировал и видоизменял их функции»; «Без инстинктов не может закончиться или повториться ни одна мысль и ни одно действие» (1916, с.17, 31).

Существует еще одна исторически влиятельная концепция, поддержка ко­торой идеи существования инстинктов у человека не привлекает должного вни­мания, — это аналитическая психология К.Юнга. Поскольку архетипы и со­держащее их коллективное бессознательное, занимающие в этой концепции важное место, являются сложными унаследованными образованиями и несут мотивационную функцию, их вполне можно называть инстинктивными. Сам Юнг об этом писал:

«Инстинкты по своей природе не являются чем-то смутным и неопределенным, а представляют собой специфически организованные мотивирующие силы, ко­торые значительно раньше того, как оказаться в сознании, и затем, независимо от степени осознавания, преследуют свои унаследованные цели. Следователь­но, они являются весьма близкими аналогами архетипам, фактически такими близкими, что существуют серьезные основания предполагать, что архетипы представляют собой бессознательные образы инстинктов, другими словами, что они представляют формы (patterns) инстинктивного поведения.

Гипотезе коллективного бессознательного, таким образом, ничего не остается, как признать существование инстинктов» (Jung, 1980, с.43-44).

Родственность инстинктов и архетипов признают и другие авторы". Об их близости свидетельствует сложность обеих систем, которая особенно видна при сравнении с весьма упрощенной картиной системы инстинктов в психоанали­зе. Конечно, между обоими понятиями существуют различия. Понятие архе­типа шире в двух отношениях.

Во-первых, изучавшаяся Юнгом архетипичная чувствительность к симво­лам свидетельствует о том, что человеком наследуются не только инстинктив­ные тенденции удовлетворения потребностей и чувствительность к конкрет­ным ключевым раздражителям, но и небезразличие к отдельным обобщенным формам и знакам. Поскольку такое небезразличие иногда может быть состав­ной частью развернутых инстинктов (круг — ключевой раздражитель женско­го тела и т. п.), оно свидетельствует о том, что инстинкты человеку открывают­ся не цепеобразно, а всем своим содержанием сразу по типу разветвляющегося инстинкта (см. п. 2.1).

Во-вторых, выделение в аналитической психологии наряду с мотивацион-ными архетипами, прямо отвечающими инстинктам, так называемых струк­турных архетипов говорит о том, что человек от своего биологического про­шлого получает в наследство значительно больше, чем тенденции мотивации. Это не должно удивлять, поскольку сама психика, а значит, и ее структура и другие особенности — изобретение не социума, а эволюции. Некоторые из этих особенностей охватываются понятием архетипа.

На том, что базовые потребности человека имеют инстинктоидный (instinctoid) характер, настаивал А.Г. Маслоу. Введением этого термина автор подчеркивал, с одной стороны, что инстинкты человека теряют вид «неизменности, неуправля­емости и неподконтрольности», свойственный инстинктам животных; напротив, основывающиеся на них базовые потребности «...могут быть сдержаны, подав­лены, модифицированы, замаскированы привычками, культурными нормами, чувством вины и т. п.» (1999, с.135). С другой стороны, термин «инстинктоидность» однозначно указывает на связь базовых потребностей с инстинктами, на их природное происхождение, на то, что они являются «конституциональными, или наследственными». Маслоу указывает, что такая точка зрения — не плод те­оретических размышлений, а в известном смысле вынужденна: «Весьма показа­тельно, что практически все существующие течения психиатрии, психоанализа, клинической психологии, социальной и детской терапии, несмотря на принци­пиальные расхождения по многим вопросам, вынуждены сформулировать ту или иную концепцию инстинктоподобия потребностей» (с.131).

.

Игнорирование эволюции инстинкта



Речь шла о том, что в понимании инстинкта доминирует тенденция его ме­ханистической трактовки, согласно которой он представляет собой эволюционно застывшие, стереотипные, сходные у всех представителей вида формы

54 Горлесва, 2002; Розов, 1993; Леонтьев, 2002; . Maddux, 1991.

поведения. Наиболее яркие образцы такого поведения, которое часто сводят к последовательности связанных в цепь рефлексов, наблюдаются в поведении насекомых. Сомневаться в отсутствии у человека такого уровня инстинктов, конечно, не приходится, они регрессировали в филогенезе и из-за переплете­ния инстинкта с выученным поведением высшим животным уже не присущи. Согласно У.Макдауголлу, «...у высших позвоночных только немногие инстин­ктивные способы поведения бывают строго-инстинктивными» (1916, с.17).

Одним из немногих авторов, понимавших, что инстинкты эволюционно изменяются и что строгая инстинктивность поведения тем более исключена у человека, был Л.С. Выготский:

«С инстинктами мы встречаемся и на самых низших ступенях жизни, и на са­мых высших, и притом, как ни странно, мы не только не замечаем их развития и прогресса, но как раз, напротив того, с несомненостью устанавливаем, что чис­то инстинктивное поведение неизмеримо совершеннее у низших животных, чем у высших. У человека инстинкт почти никогда не является в своем чистом виде, но всегда выступает как элемент в составе сложного целого и потому действует более скрыто, как тайная пружина позади явных механизмов поведения» (1991, с.94). К сожалению, контекст этого утверждения показывает, что автору не уда­лось разобраться в психологическом содержании и эволюции инстинкта. При­знаваемая Выготским идея связанности эмоции и инстинкта55 не получила раз­вития и не внесла изменений в общую оценку, согласно которой «инстинктив­ная деятельность животных и человека... до сих пор... остается самой темной и не выясненной для психологии» (с.93).

Ясность в понимании инстинкта вносится обсуждавшейся в п. 2.1 идеей эволюционного развития инстинкта, согласно которой оно происходило в на­правлении избавления инстинкта по мере возможности от жесткой стимуль-но-реактивной определенности и замены сравнительно строгого способа действий менее конкретными побуждениями действовать некоторым неуточ-ненным, но прижизненно уточняемым образом. При таком понимании стано­вится естественным и приемлемым признание того, что результаты развития инстинкта не исчезли накануне антропогенеза и наследуются человеком. Те­ряя в филогенезе характеристики строгой формы поведения, инстинкт сохранял­ся и развивался больше как форма мотивации, выражаемая базовыми эмоциями и предусматривающая поведенческое доучивание. Антропогенез стал возможным благодаря филогенезу, он основывается на эволюционных накоплениях, так что нет ничего необычного в представлении о том, что мотивация человека раз­вивается на базисе, который сложился в биологической эволюции и содержит весь ценный опыт, накопленный в этом процессе.

Человека не приходится учить желать, бояться или гневаться, хотя на про­тяжении всего развития он подвергается беспрерывным воздействиям по час­ти того, чего ему следует или не следует желать или бояться, на что можно и когда недостойно гневаться и т. п. Это значит, что новое социально обуслов-



55 «Что эмоции возникают на основе инстинктов и представляют из себя близкие ответвления последних — не трудно заметить» (1991. с. 132).
ленное содержание, по крайней мере, на начальных этапах онтогенеза, стано­вится для человека мотивационно значимым на основе механизмов, сложив­шихся в биологической эволюции. Это вполне естественно, так как самой по себе необходимости в том, чтобы человек к новым, биологически ему не свой­ственным целям побуждался непременно новыми механизмами, в антропоге­незе не существовало.

Система взаимосвязанных базовых эмоций и есть главный итог истории развития инстинкта. Подавляющая часть того, чего человек, например, боит­ся и как он, будучи испуганным, ведет себя, является следствием приобретен­ного им опыта, однако способностью бояться, самой эмоцией страха он наде­лен от природы. Эта способность и есть сердцевина, главная конституирующая часть инстинкта, достающаяся человеку в наследство от более детализирован­ных его форм, свойственных многим видам животных. У них этот инстинкт кроме способности бояться может содержать еще сложную способность опре­делять некоторые виды стимуляции или ситуации как опасные и реагировать на них видотипичными защитными действиями. Нечто от такого «полноцен­ного» инстинкта сохранилось и у человека — он, например, вздрагивает от рез­кого звука, принимая при этом более подходящую для защитных действий «стартовую» позу56. Однако главное, что наследует человек от своего доистори­ческого развития по линии данного инстинкта, — это сама способность боять­ся того, что опыт выявляет небезопасным.

Идея эволюционного развития инстинкта обостряет терминологическую сторону вопроса. Не теряет ли в этом развитии инстинкт своих отличительных
качеств, может ли он продолжать так называться? Может быть, прав У. Макдауголл, писавший: «Я полагаю, что инстинктивные действия в наиболее полном и широко принятом значении понятия инстинкта свойственны низшим жи­вотным и что использование этого понятия в отношении поведения высших животных и человека ведет к досадной путанице и противоречиям» (McDougall, 1933, с.78)? Однако, обозначая данный вопрос, вместе с тем важно подчерк­нуть, что он, как и всякий вопрос об использовании терминов, не является принципиальным. Существенная сторона проблемы состоит в вопросе о том, свойственна ли человеку сложноорганизованная унаследованная мотивация? Называть ли эту мотивацию инстинктивной, использовать ли при ее описании по предложению У.Макдауголла, который в существовании такой мотивации не сомневался, термин «склонность» (propensity) или какое-то другое понятие — опрос второстепенный и принципиального понимания человека не меняю­щий. Можно говорить, что ребенок привязан к матери «инстинктивно», или же, договорившись, что он такую привязанность обнаруживает из-за «склон­ности», — утверждаться будет то же самое. Инстинктивная терминология менее удобна из-за закрепившейся за ней разнозначности, зато точку зрения о природных истоках мотивации человека она выражает более однозначно и прямо, кроме того, более естественна в языковом отношении. К «склонности» еще надо привыкать. В данной работе инстинктами будут называться сложные унаследованные мотивационные системы человека.

"Ekmana. о.. 1985.




Пищевой инстинкт и охота

Человечество, как известно, переедает и расплачивается за это избытком веса и ухудшением здоровья, хотя социальные нормы призывают скорее к сдер­жанной диете, чем к перееданию. Порой ни помощь врачей, ни подлинное желание самого человека избавиться от излишней пристрастности к пище не помогают ему это сделать. Он скорее будет искать средства, сжигающие в орга­низме калории, чем ограничит их накопление. С другой стороны, и хроничес­кое отсутствие аппетита, доводящее человека до истощения, тоже обычно воз­никает не по его решению. Эти крайности в потреблении пищи — разные виды булимии и анорексии, особенно психосоматические — чем они являются, вы­учиваемым поведением или шалостью пищевого инстинкта? Смущающая са­мого человека зависимость от пищи, постоянные мысли о ней, скрываемое от других чревоугодничество, сопровождаемое приемом слабительных, — это ре­зультат социального развития или «заболевший» инстинкт, соматическая судь­ба? Когда беременная женщина по совету врача покупает себе препарат каль­ция — социальность этого события неоспорима, но можно ли то же утверждать про случай, когда туземке, не имеющей представления о кальции и еще не зна­ющей о своей беременности, вкусным кажется найденный кусок мела?

"Olmsted, 1991. 91 Burk, 1995.

При эволюционном взгляде некоторые из такого рода вопросов получают ответ. Наши предки научились пользоваться каменными орудиями и огнем несколько миллионов лет назад и все это время до появления цивилизации оказывались, как и еще более отдаленные предки, в ситуациях, когда неделя­ми не удавалось раздобыть пищу. Им совет инстинкта «Когда есть пища — на­едайся впрок», причем предпочтительно калорийной едой, богатой жирами и сахарами, был необходимым и полезным. Этот инстинкт не мог исчезнуть за совсем короткий, всего в несколько тысячелетий, срок эпохи полных подва­лов и холодильников, поэтому он по-прежнему настойчиво побуждает челове­ка наедаться впрок, теперь уже во вред ему. Он же делает человека, тоже во вред, любителем сладкого. Для предков человека этот инстинкт никакой опас­ности не представлял: чистых сахаров в природе нет, они были выделены чело­веком в современную эпоху, а полезная природная пища, содержащая сахар, не столь им богата (за исключением меда) и распространена, чтобы создать возможность чрезмерного его потребления. Инстинктивное правило «Чем сла­ще, тем лучше» в таких условиях вполне себя оправдывало.

О размерах нарушенного проявления пищевого инстинкта, делающих их общечеловеческой проблемой и бедой, и внимании к этой проблеме исследо­вателей свидетельствуют сотни ежегодно появляющихся книг и статей94, не­сколько посвященных ей журналов. Исследования не оставляют сомнения от­носительно частичной наследственной обусловленности этих нарушений95, - которые, как и все унаследуемое, могут подвергаться значительным измене­ниям под влиянием условий жизни. О сложной детерминированности отказа от пищи и чрезмерного ее потребления говорит ряд фактов:

□ возможность психогенного возникновения этих нарушений;

□ иногда встречающееся их чередование у одного и того же лица;

□ сочетание со склонностью человека увлекаться и злоупотреблять лекар­ствами, кофеином и другими «субстанциями»96;

□ большая подверженность им девушек и молодых женщин".

Для беременности и кормления грудью женщинам необходимо накопить не менее 14 кг гиноидного жира, откладывающегося в области бедер и таза98, о чем женщины обычно не знают, чему они социально не научаются и что, сле­довательно, требует инстинктивной регуляции потребления пищи.

Пищевой инстинкт не может быть не наделен мотивационной чувствитель­ностью к видотипичным вкусовым и обонятельным признакам пищи, кото­рые уже новорожденному позволяют узнавать съедобное и избегать вредных веществ. Под влиянием опыта унаследованные пищевые предпочтения дора­батываются и изменяются, поэтому человек может быть шокирован, узнав, что потребляют в пищу представители других культур, однако прижизненное раз-

" См.: Brewerton, 2004; Thompson, 2004.

" Allison, Faith, 1997; Bulik a. o., 2000; Fairburn a. o., 1999.

» Holderness a. o., 1994.

" Fairburn, Harrison, 2003.

м Палмер, Палмер, 2003, с.162.

витие вкусовых предпочтений происходит все-таки под контролем унаследо­ванных критериев. Не мать, а природа открывает ребенку, что пища, посыпан­ная сахаром, лучше, чем посыпанная песком. Известные каждой матери вку­совые капризы ребенка, которым иногда на основе очередной модной детской диеты объявляется настоящая война, диктуются не культурой, а его пищевым инстинктом, которому реальные нужды организма могут быть известны луч­ше, чем автору диеты.

К пищевому инстинкту примыкает инстинкт охоты. Не может быть сомне­ний как в том, что филогенетически этот инстинкт появился и проявлялся как составная часть пищевого инстинкта хищников, так и в том, что в ходе эволю­ции произошла его автономизация, приобретение функциональной независи­мости от пищевой насыщенности организма".

К. Лоренц наблюдал, как выращенный им скворец, который «никогда в жизни не поймал ни одной мухи и никогда не видел, как это делают другие птицы», преда­вался развернутой в деталях ловле воображаемых насекомых (2001, с.73). Накорм­ленные домашние животные увлеченно предаются охотничьим играм — поиску, преследованию, поимке, а для охотничьих собак это занятие — настойчивая по­требность: «...Каждому любителю собак известно, что азартного пса-охотника нельзя, к сожалению, отучить от его страсти никакой кормежкой» (с. 118).

Эволюционную автономизацию обычно вызывает необходимость универ­сального использования некоторого побуждения и вызываемого им поведения. «Отпочкованию» охоты от пищевого инстинкта способствовала необходимость ее подчинения другим побуждениям — кормлению детенышей и заготовке пищи впрок.

О сохранении инстинкта охоты у человека говорит исторически устойчивая и всекультурная распространенность этого занятия, встречающаяся преданность этому увлечению, существующая тенденция его ритуализации. Только в США насчитывается около 40 млн. охотников и рыболовов, годовой экономи­ческий оборот этого увлечения — 70 миллиардов долларов без учета сопутству­ющих промыслов. Объяснять устойчивость и масштабы его распространения одной унаследованной предрасположенностью, разумеется, нельзя. Как и вся­кая человеческая деятельность, охота полимотивирована. В исследованиях того, что именно доставляет удовольствие охотникам в их увлечении, наряду со спе­цифическими для охоты источниками — подготовка к ней, поиск и преследо­вание добычи, сама добыча — указывались внешние мотивы — природа, об­щение100.

Раннее обнаружение определенного поведения, приобретенность которого вызывает сомнения, свидетельствует в пользу его природного происхождения.

" Leyhausen, 1973. ""Hazel а. о., 1990.

Влечению к охоте свойственно такое обнаружение. Ч.Дарвин описывает слу­чай, героем которого, кстати, был он сам:

«Я помню, что однажды видел мальчика, который только что застрелил на лету своего первого бекаса: у него до такой степени дрожали от восторга руки, что он некоторое время не мог зарядить ружье» (2004, с.98). У.Джемс в описании ин­стинкта охоты указывает на склонность мальчишек, особенно деревенских, вы­росших в контакте с природой, ловить и подвергать экзекуциям всякую жив­ность: «Мальчики, которые отрывают кузнечику ноги или крылья бабочки и раз­делывают каждую пойманную лягушку, совершенно не задумываются о том, что они делают. Перед соблазном совершить с живыми существами эти чарующие действа их руки не могут устоять» (James, 1890, с.414).

Чувствительность к крови как к ключевому раздражителю свойственна не только хищникам. УДжемс обращает внимание на встречающиеся у человека сильные реакции на этот сопутствующий охоте раздражитель. Про себя он пишет:

«Автор хорошо помнит свое удивление, когда семи-восьмилетним мальчиком упал в обморок, присутствуя при кровопускании, которое производилось лоша­ди. Кровь была в ведре, оттуда торчала палка, и, если ему не изменяет память, он мешал ее и смотрел, как она капает с палки, не испытывая ничего, кроме детс­кого любопытства. Вдруг в глазах у него потемнело, в ушах послышался шум, больше он ничего не помнит. Раньше он никогда не слышал о том, что вид кро­ви может вызвать обморок или тошноту. Отвращения или ожидания какой-либо другой опасности он также практически не испытывал и даже в том нежном воз­расте, как он хорошо помнит, не мог не удивиться тому, как простое физическое присутствие ведра темно-красной жидкости смогло оказать такое потрясающее действие на организм» (2004, с.106).

Социально более опасна противоположная, возбуждающая реакция на кровь. У.Джемс приводит ряд примеров — человека, который, увидев кровь поранив­шего себя отца, заметно изменился в состоянии и через некоторое время пере­резал горло лошади; убийц, тоже умалишенных, которые признавались «в вели­ком удовольствии, испытываемом при виде теплой крови ребенка»; более циви­лизованного человека, который свою жажду крови, предлагаемую выделять как манию — mania sanguinis, удовлетворял, регулярно посещая бойню Парижа (James, 1890, р.412). Кстати, исследования обнаруживают связь между увлече­нием охотой и жестокостью и даже преступным поведением человека101. Любо­пытно было бы проверить, не существует ли связь между увлечением охотой и склонностью к политической деятельности.

Однако более верно искать связи охоты не с такими специфическими склон­ностями, а с общей агрессивностью человека и его склонностью к борьбе. У.Джемс писал: «Инстинкты охоты и борьбы переплетены своими проявлени­ями. (...) Если эволюция и выживание наиболее приспособленных действи­тельно имели место, уничтожение охотничьей добычи и своих противников должно быть одной из важнейших примитивных функций человека, инстинк­ты борьбы и преследования должны быть укоренены» (James, 1890, с.412).

'Clifton, 1994a. 1994b.

Инстинкты самосохранения

Мотивация самосохранения отличается от других видов мотивации специ­фической направленностью, подчеркивая которую ее еще называют негатив­ной, или мотивацией избегания. Издавна существует традиция выделять различные области или уровни избегания опасности: у У.Макдауголла само­сохранению служат три инстинкта-склонности — избегания субстанций, си­туаций и дискомфорта; в приведенном в предыдущей главе сводном списке К.Б.Мадсена — мотивы безопасности и избегания боли. Здесь мотивация са­мосохранения будет обсуждаться на уровнях избегания контактной, дистант­ной и потенциальной опасности, прототипно репрезентируемых переживани­ями боли, страха и тревоги102.

Боль

Сомневаться в инстинктивном происхождении боли как бы не приходится: во-первых, ей не учатся, во-вторых, она мотивирует, причем способна это де­лать предельно настойчиво, в-третьих, механизм болевой чувствительности весьма сложен. Какие только никогда ранее не совершавшиеся двигательные изощрения, вспомогательные и компенсаторные действия не способен при­менить травмированный индивид, ориентируясь исключительно на чувство боли! Согласно психологической интерпретации инстинкта (п. 2.1), именно эмоция является его центральным и эволюционно наиболее устойчивым зве­ном, организующим инстинктивные действия. Болевое эмоциональное пере­живание предоставляет наиболее, пожалуй, наглядный пример того, как это реально осуществляется: мельчайшее неверное движение мгновенно отзыва­ется тормозящим болевым сигналом, а нахождение верного положения тела подкрепляется уменьшением боли; боль «ведет» движение почти в буквальном смысле этого слова. Это хорошо знают люди, которым приходилось неделями «работать» с болью, например при восстановлении движений после операции. Тонкость, с которой боль управляет построением движений, обеспечивается сложнейшей системой охватывающей все тело болевой чувствительности.



Болевая чувствительность является самой яркой, но не единственной сен­сорной системой, вооруженной инстинктом и несущей круглосуточное дежур­ство на службе мотивации самосохранения. Подобное дежурство осущест­вляется вестибулярными ощущениями — такими же, как боль, острыми и настойчивыми переживаниями, сообщающими об опасном положении тела и инстинктивно помогающими его исправить. Многочисленные падения ребенка относительно безопасны не потому, что ему еще невысоко падать, а из-за ин­стинктивно вытянутых в сторону падения ручек, отклонения головы и т. п. Без такой помощи ребенок падал бы вниз только как физическое тело, как это бы­вает при эпилептических приступах, часто завершающихся травмами. Выра­женная отталкивающая эмоциональная окраска определенных обонятельных или вкусовых ощущений тоже служит защите и самосохранению.

103 В литературе выделяется еще страх тревоги {fear of anxiety, McNally, 1999; Reiss, 1987).

К сожалению, этому жизненно необходимому уровню мотивации, из-за инстинктивной автоматизированности не требующему к себе много осознан­ного внимания, столь же мало внимания уделяется и в концепциях мотива­ции. В солидных монографиях и учебниках, претендующих на систематическое изложение проблем мотивации103, мотивационное значение боли и ей подоб­ных переживаний не осмысливается, а может вообще не упоминаться. Хотя способность боли служить подкреплением используется в исследованиях чаще, пожалуй, других подкреплений, во многих учебниках боль упоминается толь­ко в главе об ощущениях104, причем не всегда с указанием этой (мотивационной) ее особенности, обсуждаемой лишь в отдельных публикациях105. Из пси­хологии эмоций исчезла (см.: Ekman, Davidson, 1994) когда-то интенсивно обсуждавшаяся тема эмоционального (чувственного) тона ощущений106, весь­ма важная для понимания отношений между познавательными и эмоциональ­ными процессами. Такое отношение к «контактному» уровню самосохранения можно смело относить к числу свойственных психологии мотивации и эмоций несуразиц.

Страх и фобии

Предупреждение о случившемся опасном контакте и защитная инстинктив­ная реакция на него — не единственное эволюционное назначение безусловной мотивационной чувствительности. Другое и не менее важное назначение состо­ит в организации научения (на основе импринтинга и обусловливания), позво­ляющего избегать опасных контактов в будущем. Процессы такого научения осторожности, в результате которого формируется мотивация «дистантного» самосохранения, наоборот, пользовались повышенным вниманием исследова­телей, особенно в эпоху господства теорий научения. Результаты этих иссле­дований, частично рассмотренные при обсуждении в предыдущей главе обу­словливания боли, свидетельствуют о том, что готовность извлекать опыт, касающийся опасных условий и ситуаций, представляет собой один из эволю­ционно отчетливо обособленных и налаженно действующих механизмов разви­тия мотивации. В основе этого механизма лежит инстинктивная реакция стра­ха, обеспечивающая запечатление того, что способствовало ее возникновению.

Исследования показали, что кроме боли и вестибулярной стимуляции (по­теря опоры) без научения, то есть инстинктивно, страх у ребенка вызывается резкими звуками, стремительно приближающимися объектами, необычными предметами, незнакомыми людьми и ситуациями, высотой, темнотой, отсут­ствием матери и др.107 Некоторая неопределенность этого списка и расхожде­ния данных исследований объясняются рядом причин, характерных для про­явления инстинктов у человека.

101 Фрэнкин, 2003; Хекхаузен, 2003; Klein, 1982. ш Напр., Malim, Birch, 1998; Myers, 2001. 105 Asmundson a. o., 1999. 101 Вунлт, 2004; Симонов, 1966; Kiesow. 1928. ""Bowlby, 1975, гл. 7; Gray, 1971.


  • Как и в проявлениях других инстинктов, существуют индивидуальные
    различия в предрасположенности человека к страху108.

  • У человека, как и у животных, реакции страха имеют свою возрастную и
    временную динамику. На незнакомых младенец не может реагировать
    до того, как научится узнавать близких взрослых; боязнь высоты появляется незадолго до того, как он около первого полугодия начинает пол­зать (там же).

  • Реакция страха зависит от исходного состояния человека и усиливается
    при параллельном действии нескольких способствующих ему агентов.
    Стремительно приближающийся объект и резкий звук в отдельности пугают меньше, чем совместное предъявление этих воздействий109.

На реакцию страха влияют обстоятельства, обеспечивающие защищен­ность, например, находится ли ребенок на коленях у матери110, спокойна ли она. Примечательны слова ребенка, сказанные в темноте: «Когда кто-то говорит, становится светлее» (Bowlby, 1975, с. 197).

Еще одна важнейшая особенность инстинктивных реакций состоит в том, что они не подчиняются закону «Все или ничего» и могут иметь половинчатое выражение, существовать в виде настороженности, предрасположенности ре­агировать определенным образом. Эта особенность свойственна и животным. Макаки-резусы не имеют унаследованной боязни змей, но очень быстро учат­ся бояться, наблюдая испуганных змеей сородичей, даже если видят это на экране. Когда змея подменялась цветком или игрушкой, испугом к этим пред­метам макаки не заражались1''. Об инстинктивно-архетипической чувствитель­ности к признакам змеи также и человека свидетельствует культ этого пресмы­кающегося, распространенный в самых различных культурах112. Показательно, что змея может символизировать как злое, так и почитаемое могущественное начало. К этому виду животных человек более, чем к другим, эмоционально неравнодушен, символические образы змей прослеживаются в даже в художе­ственной литературе такой страны, как Ирландия, где змеи не водятся.

Повторяя опыты Дж. Уотсона (1998, с.475—480) по обусловливанию страха на основе подкрепления резким звуком, Ч.У. Валентайн обратил внимание на то, что предметы изначально различаются предрасположенностью служить сигналами опасности: у его годовалой дочки реакция страха при подкрепле­нии звуком свистка в отношении бинокля не возникала, а при замене бинокля мохнатой гусеницей — возникала. На основе подобных фактов автор делает вывод о существовании унаследованных тенденций к возникновению страха в отношении определенных предметов, о затаившемся инстинкте, готовом про­явиться при возникновении условий"3. По всей видимости, такой инстинкт таится и у взрослых; им ведь тоже приятнее держать в руке бабочку, вылупив-

""Scnrr, Salapatek, 1970. '«Franus, 1967. ""Valentine, 1930. "' Minekaa. о., 1984. m Mundkur, 1983. '"Valentine, 1930, с.404.

шуюся из гусеницы, чем саму гусеницу, а в надкушенном яблоке гусеница со­всем неприятна.

Дальнейшие исследования, в частности в рамках концепции предрасполо­женности МЭ.Селигмана'14, подтвердили существование изначальной настороженности по отношению к потенциально опасным объектам: при негативном подкреплении они заучиваются в качестве сигналов опасности бы­стрее, а установившееся отношение труднее поддается угасанию.

Убедительные аргументы в пользу существования унаследованных страхов и предрасположенности импринтингоподобно закреплять страхи относитель­но определенных явлений предоставляет область их патологических проявле­ний — фобий"5. Уже У.Джемс обращал внимание на то, что иррациональные страхи указывают на существование подобной (только умеренной) боязни и у других людей или их предков:

«Патологический симптом боязни оказаться нечистым, называемый mysophobiа", который заставляет пациентов мыть руки возможно сто раз в день, едва ли можно объяснить без предположения о существовании первичного импульса соблюдения чистоты, который в этом симптоме получает чрезмерную выражен­ность» (James, 1890, с. 435). Про агорафобию — боязнь открытого пространства — он пишет, что «...она не является полезной для цивилизованного человека, но когда мы наблюдаем хроническую агорафобию у своих домашних кошек и ви­дим, с какой решимостью многие дикие животные, особенно грызуны, стремятся .остаться в укрытии... возникает сильное искушение задаться вопросом, не яв­ляется ли этот странный страх у нас случайным, вследствие болезни, воскреше­нием инстинкта, который был постоянно присущ кому-то из наших предков и в целом играл полезную роль» (с.422). Не выставлять себя без надобности на обо­зрение хищникам, а также — когда сам являешься хищником — возможным жертвам своей охоты было полезно, по всей видимости, и более близким, чем кошки и грызуны, нашим эволюционным предкам.

Об инстинктивных корнях фобий свидетельствует их содержание, явно на­целенное на опасности эволюционной предыстории и не охватывающее зна­чительно более подлинных и действенных угроз настоящего существования. Это утверждает следующая цитата:

«Стимулы, которые становятся страшными, относятся к числу наиболее древ­них угроз: змеи, пауки, высота, бури, гром, молнии, темнота, кровь, незнако­мые лица, социальное внимание, разлука, удаление от дома. Большинство фо­бий представляет собой чрезмерное выражение этих натуральных страхов.

В отличие от указанных „предусмотренных" страхов и фобий, мы редко боимся стимуляции, не представлявшей в нашем прошлом опасности, например, дере­вьев, листьев, цветов, камней или мелкой воды. Терапевтам, занятым практи­кой отучения, трудно выработать страх алкоголя у алкоголиков или женской одежды у трансвеститов

116. Так же трудно вызвать страх к эволюционно поздним

114 Seligman, 1970.

"sMcNally, 1987; Seligman, 1971.

'" Gelder, Marks, 1970.

источникам опасности"7. Немногие боятся автомобилей, оружий, сигарет или алкоголя, хотя знают, что от них сейчас погибает больше людей, чем от змей, пауков или акул» (Marks, Nesse, 1994, с.255).

Только те современные угрозы, которые имеют аналоги в угрозах прошло­го, способны вызывать неадекватный страх. Боязнь зубного врача подпитыва-ется страхом ранения, боязнь СПИДа — страхом заражения.

Попытки прояснить вопрос о том, в какой мере фобии обусловлены гене­тически, приводят к выводам, типичным для исследований детерминант мно­гих других отклонений человека: наряду с данными о существовании такой обусловленности исследования обнаруживают влияние на возникновение фо­бий также факторов индивидуального опыта или условий жизни. Так, иссле­дование 2163 пар близнецов обнаружило «...убедительное доказательство су­ществования как генетических, так и зависящих от условий жизни факторов риска, специфических для каждого типа фобий» (Kendler а. о., 1992, с.279). Теория предрасположенности примечательна тем, что дает объяснение фено­мену двойной детерминации отклонений. В тех случаях, когда некоторая осо­бенность задана не изначально и полностью, а в виде предраположенности, от условий зависит, суждено ли ей проявиться в жизни. Человек может так и не узнать, например, о своем латентном гомосексуализме, если в жизни ему не пришлось столкнуться с провоцирующими его условиями.

Быстрое, порой одноактное научение и сопротивление возникшего отно­шения к угасанию, наблюдающиеся при возникновении генетически преду­смотренных страхов и фобий, — признаки импринтинга. Нет никаких основа­ний предполагать, что импринтинг как механизм прижизненной достройки инстинктов не задействован в развитии наследуемой мотивации самосохра­нения. Тем не менее обсуждение феномена предрасположенности к сигналам опасности ведется в основном в рамках исследований обусловливания вне кон­текста проблемы импринтинга — несомненно, в ущерб решения обеих про­блем. Специфика научения в случаях предрасположенности тем не менее весьма заметна и привела к предложению выделять особый уровень (модуль) обуслов­ливания страха, которому по сравнению с обычным когнитивно-ассоциа­тивным обусловливанием свойственны большая вовлеченность эмоций, воз­можность обусловливания неосознаваемого сигнала, особые физиологические механизмы и выраженный эволюционный контекст118. Вопрос об отношении этого модуля и иррациональных страхов к явлению импринтинга авторами предложения не освещается.

Выделяются четыре типа поведения в ситуациях опасности: «(1) Бегство/удале­ние или избегание удаляет индивида от определенных угроз, так же как рвота, отвращение, понос, кашель и чихание пространственно отделяет патогенный фак­тор от организма. (2) Агрессивная защита (гнев, царапание, кусание или рассеи­вание опасных субстанций) поражает источник опасности наподобие того, как иммунная система наступает на бактерии. (3) Застывание/иммобилизация может



следующая страница >>