Некоторые из многочисленных откликов на публикации А. С. Макаренко - rita.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Некоторые из многочисленных откликов на публикации А. С. Макаренко - страница №1/1

Это: http://zt1.narod.ru/doc/otkliki-na-publikacii-AS-Makarenko.doc

Некоторые из многочисленных откликов на публикации А.С. Макаренко.


-----------
Художественная литература. Бюллетень Критико-библиографического ин-та - 1932-1935 (Книга строителям социализма)
NLR Шифр П4/8

1933 № 4 с.31-32.


МАКАРЕНКО. А.

Марш тридцатого года. Ред. Ю. Лукин. — М. и Л. Гихл. 1932. 163 стр. 2 р. перепл. 40 к. 5000 экз.


В декабре 1927 года ГПУ УССР создало в память т. Дзержинского коммуну его имени из бывших беспризорников.

Книга Макаренко, посвященная истории зарождения коммуны, первым, трудным ее шагам, первым ее достижениям и успехам, представляет несомненный интерес в смысле изучения и обобщения опыта работы. Целый ряд явлений, описанных автором, приобретает характер горячих аргументов, подкрепляющих принципиальные установки, на которых строится жизнь коммуны.

Вот почему должен быть дан тщательный критический анализ педагогической практики, описанной в книжке.

Автор недаром подчеркивает положительные результаты работы: в трудовую здоровую жизнь включены выброшенные из нее годами бродяжничества юные правонарушители. При этом он указывает на незначительный отсев ребят-коммунаров. В одном случае подросток Филька, сбежавший из коммуны, потом возвращается сам в коммуну, испытав ряд разочарований и неудач.

В двух других случаях ребята оказались настолько испорченными, что коммуна сознательно исключает их: таков дефективный ребенок Кац, требовавший специальной работы, и 18-летняя Щиткина, которую могла перевоспитать не подростковая среда, а только взрослый рабочий коллектив.

Автор не скрывает и неудач, упоминая, правда, только вскользь, о новичках, с самого начала не ужившихся в коммуне: "поживет в коммуне три — четыре дня, полазит, понюхает, скучный, запущенный, бледный и уйдет неизвестно куда, как будто его и не было". Однако таких случаев было в коммуне за три года всего три — четыре.

Основное, что создавало благоприятную почву для коммуны, что привязывало к ней ребят, — это атмосфера взаимного доверия и уважения, которую сумели установить руководители ее и которая, несомненно, чрезвычайно импонировала вчерашним беспризорникам. Найти правильный подход к ребятам, выявить, оживить их лучшие задатки, одновременно тактично выправляя отрицательные их привычки и настроения, — это тонкое и нелегкое искусство было налицо в коммуне им. Дзержинского, и оно сыграло решающую роль в ее победах. Автору необходимо было показать возможно полнее сложный процесс постепенной переделки сознания и поведения вчерашних беспризорников.

К сожалению, этот процесс нашел в книге недостаточно полное отражение. Как положительное явление надо отметить показ того, как коммуна приучила ребят подчиняться большинству, какое значение приобрело у них общественное мнение, общественное воздействие. Автор не раскрывает детально психологии отдельных ребят, не излагает истории их развития во время пребывания в коммуне, ссылаясь только на самые общие факты и результаты и ограничиваясь указанием на практические мероприятия и приемы дисциплинарного воздействия: рапорт дежурных о проступках на общем собрании коммунаров, публичное общественное порицание с вызывом провинившегося на середину зала и т. п.

Из ряда примеров видны коллективная спайка и дисциплина в быту, в работе, громадные достижения в области проникновения культурных навыков в среду коммунаров.

Книжка дает интересные иллюстрации здорового разрешения проблемы совместного воспитания ребят, отнюдь не подготовленных всем "богатым" опытом своего беспризорного бытия к здоровому отношению к вопросам пола.

Наряду с этим в книге имеется ряд неясных мест и весьма спорных положений. Прежде всего, бросается в глаза встречающееся в книжке пренебрежительное отношение ко всей практике социального воспитания, в частности в работе с беспризорными, проводимой органами народного образования.

"Все фетиши (!) соцвоса, — пишет автор, — после того как мы их отбросили, никакими призраками не тревожили нас"; автор утверждает, что все дела в соцвосовской практике принято разрешать "на квартире у заведующего". Объективный смысл этих разбросанных замечаний автора сводится к игнорированию воспитательных возможностей педагога.

В коммуне Дзержинского велась напряженная борьба за учебу, за овладение "основами наук". Это видно из материалов о коммуне, опубликованных в печати. В книге же это не отражено.

Громадное место отведено производству. Но нельзя забывать о необходимости увязки этих трудовых процессов с борьбой за знания. В книжке же явно чувствуется перехлестывание в сторону чрезмерного увлечения производством.

Недостаточно критически автор подходит и к системе самоуправления коммуны; совет командиров возглавляет отряды, на которые разбита вся коммуна. Возникают сомнения в педагогической целесообразности самого принципа подбора этих командиров. Тут, по признанию автора, была взята ставка на "середняка": в командирах "ходят не обязательно самые авторитетные коммунары", командиры постоянно меняются, все проходят через эту работу; этим обеспечивается отсутствие сплетен, зависти и пр. Ячейка комсомола, объединяющая действительно лучших, передовых ребят, все-таки подчиняется хотя бы и формально только (как уверяет автор) совету командиров. Да и сам заведующий, вся администрация без санкции совета командиров ничего не могут предпринять. Такая игра в демократию и педагогически и политически неправильна. Что касается комсомола, то хотя о его роли и влиянии в нескольких местах книжки и упоминается, но конкретного показа этой роли не видно. На деле, конечно, роль комсомольской организации во всех областях жизни коммуны, бесспорно, была, очень значительна.

Весьма интересны зарисовки отдельных моментов клубной работы коммуны.

Возглавляет клуб талантливый организатор, но фантазер. Его теория клубной работы "самая простая": "никакой клубной работы — живут коммунары, и ты живи с ними — вот тебе и вся клубная работа". Он восстает против "педагогической бузы" и проповедует "развязывание" инициативы ребят, ибо у них самих хватит "тем, планов и методов". Все клубные начинания гиперболичны и авантюрны, что, несомненно, отразилось в известной мере на поведении ребят: в коммуне появились нездоровые настроения, картежная игра, похабные анекдоты, слишком уж "свободен" оказался досуг ребят. В дальнейшем автор сообщает, что в анархическую систему клубника Перского были внесены поправки: "он сам получил у нас основательное воспитание, и теперь уже наша клубная работа представляет собой разветвленную систему, имеющую точный календарный план".

Книга представляет деловое, несколько суховатое изложение педагогического опыта. Она, безусловно, заслуживает внимания всех, кто работает в этой области, но представляет интерес и для широкого читателя.

Л. Гессен.
-----------
Советская педагогика NLR Шифр П28/195

1938 № 3 с.124-128.


Критика и библиография
Н.П. Стороженко

ВРЕДНЫЕ СОВЕТЫ РОДИТЕЛЯМ О ВОСНИТАНИИ ДЕТЕЙ


А. Макаренко — "Книга для родителей".

"Красная новь", кн. 7, 8, 9, 10 за 1937 г.


Воспитание нового человека, всесторонне развитого строителя социализма, из подрастающего поколения — крайне актуальная, животрепещущая и волнующая читателя тема. "Книга для родителей" А. Макаренко — книга о воспитании детей в семье.

В социалистическом государстве рабочих и крестьян дети всемерно окружены заботой и вниманием коммунистической партии и правительства. Никогда и нигде в мире дети не имели таких прекрасных условий и возможностей для счастливой и радостной жизни, как в стране Советов. Лучшие дворцы, клубы, библиотеки, сады, кино, театры, стадионы, лечебницы, лагери, площадки, катки, курорты отданы детям. Вся страна покрыта густой сетью прекрасных школ.

Советская школа является решающим звеном в деле воспитания подрастающего поколения, ей принадлежит в этом ведущая роль. Воспитание в семье должно дополнять школу, помогать ей осуществлять задачу подготовки всесторонне развитых, преданных строителей социализма.

Только согласованными усилиями школы вместе с другими воспитательными организациями и учреждениями, вместе с семьей можно добиться наилучших результатов.

В этом свете семейное воспитание детей приобретает особо актуальное значение и большой интерес.

Огромная масса советских граждан-родителей понимает свою величайшую ответственность перед обществом за воспитание детей. Им нужна помощь, совет. Большую роль в этом должна сыграть книга.

В "Книге для родителей" прежде всего вызывает недоумение занятая автором позиция по отношению к педагогике и педагогам. Автор пишет:

"В самом деле: все хотят хорошо воспитывать своих детей, но секрет не всем известен. Кто-то им обладает, кто-то пользуется, а вы во тьме ходите, вам никто не открыл тайны.

В таком случае взоры всех обращаются к педагогическим техникумам и вузам.

Товарищи родители!

Между нами: среди нашей педагогической братии процент семейных бракоделов нисколько не меньше, чем у вас. И. наоборот, прекрасные дети вырастают часто у таких родителей, которые не видели ни парадного, ни черного входа в педагогическую науку.

А педагогическая наука очень мало занимается вопросами семейного воспитания. Поэтому даже самые ученые педагоги, хотя и хорошо знают, что от чего происходит, но в воспитании собственных детей стараются больше полагаться на здравый смысл и житейскую мудрость. Пожалуй, они чаще других грешат наивной верой в педагогический "секрет" (кн. 7, стр. 10). Далее следует рассказ об "одном профессоре педагогики", который, применяя свои знания, испортил сына и через месяц расписался в своем бессилии, "поднял белый флаг и просил принять сына в трудовую колонию".

Как понимать автора? Он говорит родителям: не поглядывайте на педагогические училища и вузы, не учитесь у педагогов учить детей — среди них "бракоделов нисколько не меньше", наоборот, прекрасные дети вырастают у тех родителей, которые не знают педагогической науки. Что наука! С ней ведь профессор провалился! В семейном воспитании даже самые ученые педагоги полагаются не на знания, а "на здравый смысл и житейскую мудрость".

В приведенной нами цитате одно бесспорно: педагогическая наука очень мало занимается вопросами семейного воспитания. Это верно. Все остальное — грубый, ничем неоправданный выпад против науки о детях — педагогики, против учителей, против педагогических училищ и вузов.

Макаренко противопоставляет смысл и житейскую мудрость педагогике, научным знаниям, педагогическому мастерству учителя, в то время как советская педагогика, как наука, является обобщением житейской мудрости, жизненного опыта, здравого смысла в области воспитания детей, короче говоря, педагогика — наука о коммунистическом воспитании, образовании и обучении детей.

Мы знаем, какое огромное значение придает наша партия педагогическим учебным заведениям, готовящим кадры учителей. И что значит этот кивок на педагогические училища и вузы? Откуда автор взял, что среди педагогов нисколько не меньше бракоделов, чем среди остальных родителей? Он хочет убедить в том, что педагогическое образование, учительское мастерство ничего не дают для семейного воспитания. Вымыслом является утверждение о том, что даже "самые ученые педагоги" в воспитании своих детей не пользуются педагогическими знаниями.

Пренебрежительное, саркастическое отношение автора к педагогике пронизывает всю книгу. Оно преподносится читателю в виде критика "педагогических рецептов", "трюков", "педагогических речей", "педагогической веревки", "суррогатов". Автор о педагогике и ее носителях — педагогах — говорит только в плане показа их беспомощности, несостоятельности, никчемности и часто доходит в этом до цинизма. Так, осуждая "узкое теоретизирование" в вопросах полового воспитания, он и здесь не упускает случая поиздеваться над педагогикой, указывая, что, мол, это теоретизирование "находится в противоречии с последними достижениями педагогики, требующей наглядного обучения" (кн. 9, стр. 90).

О какой педагогике и о каких наглядных пособиях идет речь, — читателю не трудно догадаться. Макаренко любыми средствами стремится унизить педагогику, используя для этого не только вымысел, но и цинизм.

Занятая Макаренко позиция по отношению к педагогике является попыткой унизить, дискредитировать педагогику как науку среди родителей. Известно, что не так давно партия дала по рукам всем тем, кто пытался, дискредитируя и унижая педагогику — науку о детях, насаждать всевозможные антинаучные "теории" в области воспитания.

В своем решении "О педологических извращениях в системе Наркомпросов" ЦК ВКП(б) поставил задачу восстановления в правах педагогики, всемерного ее развития и укрепления.

Наша партия придает огромное значение делу педагогического просвещения родителей. В постановлении ЦК ВКП(б) от 25 августа 1932 г. предложено наркомпросам "...разработать ряд мероприятий по систематической педагогической пропаганде, приступив немедленно к составлению и изданию популярной педагогической литературы для родителей".

Как видим, задача педагогической пропаганды среди родителей ставится как одна из боевых неотложных задач, направленных на улучшение воспитания детей в семье. Другую позицию занимает в этом Макаренко.

В программе ВКП(б) указано, что "школа должна быть не только проводником принципов коммунизма вообще, но и проводником идейного, организационного, воспитательного влияния пролетариата на полупролетарские и непролетарские слои трудящихся масс в целях воспитания поколения, способного окончательно установить коммунизм". Из этого вытекает также и то, что школа должна влиять на воспитание детей в семье, что семейное воспитание немыслимо в отрыве от целей и задач советской школы. Напрасно читатель будет искать преломления этих руководящих начал советской педагогики в семейном воспитании, изображаемом в "Книге для родителей". Макаренко отрывает семейное воспитание от школьного воспитания. Больше того, — школа и учитель в книге Макаренко представлены в искаженном виде.

В семье Кетова, работника Наркомзема, был единственный сын Виктор. Как "единственного" его баловали. У него развивался эгоизм.

"По почину учителей Виктор "перепрыгнул" через девятый класс и победоносно пошел к вузу. Родители затаили дыхание и преклонялись перед звоном победы" (кн. 8, стр. 7). Дальше изображено "крушение" характера Виктора с невиданной быстротой. Как видно, школа представлена чуть ли не главным виновником в порче характера Виктора.

В семье чекиста Волгина дается правильное воспитание детям. Сын Александр — прекрасный мальчик. Вопросы любви его стали занимать после знакомства в школе с неким Володей. Автор рисует обстановку в школе, способствующую развитию у мальчика интереса к половым вопросам. "Бывает часто, что с учителей и начинаются разные неприятности" (кн. 9, стр. 92). С Александром неприятности начались после того, как в школе учитель не сумел правильно ответить на возникший у Александра вопрос в связи с изучением произведений Пушкина. Неправильное поведение учителя привело к тому, что сексуальная трактовка некоторых строк Пушкина еще больше возбудила и развила до крайности интерес к этому вопросу у Александра. К этой истории примешивается еще ряд "разговоров" среди девочек и мальчиков на подобные темы. Сестра Александра Надя, ученица X класса, влюбляется там же, в школе. Разыгрывается драма. Ее спасают от "губительного" случая родители. В данном случае школа представлена как виновник развития излишнего интереса среди детей к половым вопросам.

В качестве семьи, в которой плохо поставлено воспитание, автор берет семью учители Головина. Учителя Григория Константиновича с женой дети называют Гришкой и Варькой. Вот картинки из воображаемой автором семьи учителя:

— Гришка, ты опять вчера глупости молол за ужином у Николаевых?

— Да какие же глупости?

— Как какие? Понес, понес свою философию: "Есенин — это красота умирания". Стыдно было слушать. Это старо. Это для малых ребят. И что ты понимаешь в Есенине? Вам, шкрабам, мало ваших Некрасовых да Гоголей, так вы и за Есенина беретесь..." (Кн. 8, стр. 60).

Это один из разговоров Ляли со своим отцом Григорием Константиновичем Головиным, школьным учителем. Это учитель получает нотацию от дочери. Мы это подчеркиваем потому, что подобный разговор трудно представить вообще в семье, тем более в семье учителя. Такая картина может представиться автору лишь только при необузданном взлете вымысла, при страстном стремлении всемерно дискредитировать учителя. За что учитель Головин так изуродован до крайности автором? — Все дело в том, что этот учитель воспитывал Левика, придерживаясь принципа: "Родители и дети должны быть друзьями", но... дружбу применил в "лошадиной дозе". Вот поэтому Левик, его сын, — босяк, дерется, ворует и продает вещи, зовет отца Гришкой, а мать Варькой. Вот почему дочь Ляля изобличает отца, как никчемного философа и профана в искусстве. По тем же причинам Ляля бросила школу и поступила в художественный техникум, увлекшись только "шиком в самом слове "художник". Она фамильярна и тоже зовет родителей Гришкой и Варькой. Так посыпались беды на голову рядового учителя Головина только за попытку провести в жизнь педагогический принцип о дружбе родителей с детьми. Все это неправдоподобно, надумано и непохоже на реальную жизнь, на реальные отношения между родителями и детьми пря всем их разнообразии. Таких сцен, случаев, выдумок в книге немало, и они имеют под собой общую основу. Такой основой является стремление автора во что бы то ни стало дискредитировать педагогику и ее носителя — педагога — в глазах родителей.

О школе и учителе А. Макаренко говорит и в другом плане. Учитель Степан Денисович Веткин бросает работу учителя в школе и поступает на завод работать кузнецом. У него 13 детей. Дети все разбиты на хозяйственные бригады. Все дружны, трудолюбивы, имеют прекрасные характеры и личные качества. Веткин на заводе сверхурочно не остается работать, так как это может отразиться на семейном воспитании. Семья Веткина — это дружный, спаянный коллектив. Старшего сына Ваньку пришлось отправить да учебу в город, к хорошо обеспеченному дяде. Ванька не хочет быть у дяди и возвращается в семью, в свой коллектив. В возвращении Ваньки автор видит благородство — результат правильного воспитания в семье. Он пишет: "Я не усомнился в том, что благородство ванькиной натуры должно привести меня к естественному его источнику — к глубокой и разумной семейной педагогике" (кн. 7, стр. 32). В рассказе о семье Веткина странным кажутся мотивы перехода учителя на работу кузнеца и еще страннее мотивы возвращения Ваньки из города. Очевидно, это понадобилось автору для того, чтобы подчеркнуть значимость "открытой" им "глубокой и разумной семейной педагогики" в противовес школьной. В чем заключается эта педагогика? Предоставим слово автору.

"Семейная педагогика Степана Денисовича, может быть, во многих местах не отличается техническим совершенством, но она трогает самые чувствительные струны советской педагогической мысли: в ней хорошего наполнения коллективный тон, много великолепного творческого оптимизма и есть то чуткое прислушивание к деталям и пустякам, без которого настоящая воспитательная работа совершенно невозможна" (кн. 7, стр. 36).

Такая позиция Макаренко в отношении педагогики, педагогов и школы вытекает из ложных надуманных понятий о воспитании, о детях. В книге для родителей мы читаем:

"Человек давно научился осторожно и нежно прикасаться к природе. Он не творит природы и не уничтожает ее, он только вносит в нее свой математически-могучий корректив; его прикосновение, в сущности, не что иное, как еле заметная перестановка сил. Там подборка, там разрыхленная земля, там терпеливый зоркий отбор.

Наше воспитание — такой же корректив. И поэтому только и возможно воспитание. Разумно и точно провести ребенка по богатым дорогам жизни, среди ее цветов и сквозь вихри ее бурь может каждый человек, если он действительно захочет это сделать" (кн. 7, стр. 9).

Эти понятия напоминают в модернизированном, выраженном другим набором слов, виде давно осужденные антимарксистские взгляды — расчет на естественное саморазвитие заложенных в ребенке качеств, сведение роли воспитателя только к ограждению ребенка от всех зол земных. Для этого, конечно, не нужно специальных воспитателей, так как делать это "может каждый человек, если он действительно захочет это сделать". Вот поэтому автор неоднократно возвращается к решению такого "глубокомысленного" вопроса: "кто воспитывает ребенка — родители или жизнь?" На этот вопрос Макаренко отвечает и сам невпопад. Приведем его ответы:

"Нет, за воспитание ребенка отвечает семья, или, если хотите, родители (кн. 7, стр. 8).

"Разумно и точно провести ребенка по богатым: дорогам жизни, среди ее цветов и сквозь вихри ее бурь может каждый человек, если он действительно захочет это сделать" (кн. 7, стр. 9).

Одно бесспорно, что во всей этой "викторине" для школы и учителя места не отводится. Мы приведем еще один ответ автора в доказательство его непоследовательности.

"Воспитывает все: люди, вещи, явления, но прежде всего и больше всего — люди. Из них, на первом месте — родители и педагоги" (кн. 7, стр. 8).

Это единственная оговорка автора о праве на существование педагога в воспитательной "системе" Макаренко. Сказать, что "воспитывает все" — это сказать бессмыслицу, точнее — ничего не сказать.

Все дело в том, что А. Макаренко не признает никаких из уже установившихся принципов педагогики. Все они "разбиваются" как несостоятельные и ничего не дающие в семейном воспитании. В книге читатель найдет десятки примеров "крушения" педагогических принципов. Он устанавливает новые "закономерности" не только в семейном воспитании, но и в социальной, культурной жизни.

"Может быть, — говорит Макаренко, — все провалы воспитания можно свести к одной формуле: "воспитание жадности". Постоянное, неугомонное, тревожное, подозрительное стремление потребить... С самых первых месяцев жизни развивается это стремление. Если бы ничего, кроме этого стремления, не было, социальная жизнь, человеческая культура были бы невозможны. Но рядом с этим стремлением развивается и растет знание жизни и прежде всего знание о пределах жадности" (кн. 10, стр. 99). Как видим. А. Макаренко провозглашает всеобщий закон развития социальной жизни и культуры! "Знание жизни и прежде всего знание о пределах жадности" — вот что определяет возможность социальной жизни и культуры!

Наука в наше время во всех областях достигла блестящих вершин, а законы общественного развития, развития идеологии глубоко и правдиво раскрываются учением марксизма-ленинизма. Мы вынуждены напомнить слова К. Маркса о том, что "способ производства материальной жизни обусловливает собой процесс социальной, политической к духовной жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание" (Предисловие к "Критике политэкономии").

Надуманность о пределах жадности понадобилась автору для того, чтобы обосновать свои принципы воспитания, построенные на "чутье", на коллективном "тоне", на личном "опыте", на "интуиции", "самочувствии". Ставить развитие социальной жизни, культуры в зависимость от наличия знания жизни и знания о пределах жадности значит просто не разбираться во всем известных элементарных вопросах политграмоты.

Считая, что все пороки воспитания можно свести к формуле: "воспитание жадности", Макаренко противопоставляет этим порокам "знание о пределах жадности". Что это значит? Это значит, что растущие потребности, стремления детей надо сдерживать, нормировать, что каждому стремлению надо устанавливать предел, — в этом он видит основной принцип воспитания. И не случайно вся книга пестрит примерами ограничения потребностей, интереса и стремления детей.

Ванька Ветков возвращается из города в недостаточно обеспеченную семью; ему не понравилось кушать у дяди балык и яблоки, потому что он получил хорошее воспитание в семье, в которой "нужда всегда стучалась в дверь". В этом автор видит подлинное воспитание.

Тимка в семье Минаевых поел пироги, оставленные отцу, и это расценивается как жадность, незнание предела своих желаний у Тимки.

Сын кустаря Кирик хочет отвести с улицы во двор лужу, чтобы пускать в собственной луже бумажные кораблики. Так демонстрируется жадность, дошедшая до абсурда.

Очень подробно описывается развившаяся жадность у девушки-студентки в семье библиотекарши Веры Игнатьевны. Девушка добивается у матери, чтобы она купила ей под цвет платья новые туфли, не учитывая того, что сама мать ходит в рваной обуви. Здесь так же ставится вопрос о пределе жадности.

В одном из примеров мальчик Коля, несмотря на то, что дома условия жизни не плохие, побывав у дяди, директора, привык к лучшим условиям. И теперь, возвратившись домой, в город, начал ходить по учреждениям с просьбой дать ему денег. Автор указывает, что "как-то так получилось, что потребности сына вырастали по особой кривой, ничего общего не имеющей ни с материнской борьбой, ни с ее успехами и надеждами" (кн. 7, стр. 20).

Родители, читая книгу, написанную для них, естественно ждут от автора ответа: как же надо воспитывать детей? Автор эти вопросы предвидит и спешит ответить:

"Некоторые родители... обязательно спросят: "Хорошо. Ну, а все-таки: как же нужно поступать, если сын за обедом нагрубил матери?"

Товарищи! Этак, пожалуй, вы меня спросите, как нужно поступить, если утерян кошелек с деньгами? Подумайте хорошенько, и вы сразу найдете ответ: купите новый кошелек, заработайте новые деньги и положите их в кошелек" (кн. 7, стр. и).

Такой ответ автор мотивирует тем, что грубая выходка сына — сугубо индивидуальный случай и причину его надо искать в плохом воспитании. Но это вовсе не значит, что порока прошлого воспитания нельзя конкретно выправить, устранить, что это потерянный кошелек.

Этим примером автор подкрепляет свою принципиальную позицию, заключающуюся в том, что ни в одном конкретном случае нельзя указать, как надо воспитывать ребенка, что родителям можно только дать "отправные позиции для собственного педагогического мышления".

Можно указать, что советский педагог выяснит в таком случае обстоятельства, способствовавшие проступку ребенка, и даст советы родителю как надо дальше поступать, чтобы исправить и предупредить такие проступки, а тому, кто потерял кошелек, у нас посоветуют объявить об этом в газете, учитывая, что в нашей стране потерянные вещи возвращаются. Не особенно умно с "собственными, педагогическими размышлениями" посылать человека покупать другой кошелек и зарабатывать случайно потерянные деньги! Такую материальную и нравственную обиду, конечно, можно перенести, если это касается кошелька, но если речь идет о ребенке, родитель с автором никогда не согласится.

Еще один пример того, как представляет А. Макаренко воспитание в семье. Вот его "педагогический" прием:

"Одна мать, женщина образованная и мыслящая, но несколько рассеянного нрава, однажды обратилась ко мне с вопросом:

— Я в таком затруднительном положении. Мой Котя задает мне такие вопросы, такие, знаете, рискованные вопросы о половых отношениях... Я прямо краснею. Но нельзя же ему лгать? Или не отвечать? Или как?

— Сколько вашему Коте лет? — спросил я.

— Двенадцать.

— Да он у вас что? Умственно-отсталый? Он учится?

— А как же: в четвертом классе.

Я сказал этой матери:

— Знаете что? Этот ваш Котя не только развращен. Он еще и наглец!" (кн. 9, стр. 90).

Вот ответ на вопросы матери человека, написавшего "Книгу для родителей". Автор полагает, что вещи, явления и т. д. уже до 12 лет должны "научить" 12-летнего Котю. Он должен быть осведомленным в половых вопросах, и если мальчик задает вопросы, то он развращен и наглец. Возникает вопрос: нуждаются ли родители в таких советах автора? Следует ли родителям обращаться за советами к книге Макаренко, если они действительно желают воспитывать своих детей? Нам кажется, не следует.

Таких примеров можно привести десятки, все они подтверждают попытку автора подчинить воспитание надуманному принципу о "пределах жадности".

Макаренко свой "всеобщий закон" подкрепляет универсальной "теорией" колебания маятников. Вот ее смысл:

"В буржуазном обществе жадность регулируется конкуренцией. Там размах желаний одного человека ограничивается размахом желаний другого. Это похоже на колебание миллионов маятников, расположенных в тесном пространстве. Они ходят в разных; направлениях и плоскостях, цепляются друг за друга, толкают, царапают и скрежещут" (кн. 10, стр. 99). Из этого автор выводит мораль жадности в буржуазном мире.

Этот же "закон" применяется и к нашей действительности. "Но ведь можно, — говорит автор, — маятники человеческих желаний расположить в одной плоскости колебания... Только и нужно: расположить маятники в одной плоскости движения".

Движущиеся в "одной плоскости" маятники, не толкая друг друга, могут колебаться с каким угодно размахом. Все дело, видите ли, в том, чтобы размах желаний одного индивида не мешал размаху другого. Движение всех маятников в одном направлении — это солидарность, на которой построена коммунистическая мораль.

Здесь мы видим чудовищное механистическое упрощение и, следовательно, извращение понимания сложнейших социальных процессов. Разве только в механическом размещении по направлению отличаются отношения между людьми нашей страны с отношениями людей в капиталистическом обществе?

Отношение между людьми в нашей стране, законы, движущие развитие нашего социалистического общества, принципиально в своей основе отличны от законов развития классового общества, от его общественных отношений.

В конце первого тома Макаренко пишет: "Я преимущественно рассчитываю, что читатель в этой книге найдет для себя полезные отправные позиции для собственного активного педагогического мышления. На большее я рассчитывать и не могу. Каждая семья отличается своеобразием жизни и жизненных условий, каждая семья должна самостоятельно решать многие педагогические задачи, пользуясь для этого отнюдь не готовыми, взятыми со стороны рецептами, а исключительно системой общих принципов советской жизни и коммунистической морали" (кн. 10, стр. 102).

Как видим, результаты, на которые рассчитывает автор, не так скромны, как он их называет.

Взгляды А. Макаренко на семейное воспитание достаточно ясно раскрываются в приведенном выше заключении. Для решения вопросов семейного воспитания необходимы лишь "отправные позиции для собственного активного педагогического мышления" и руководство "исключительно системой общих принципов советской жизни и коммунистической морали".

Для нас бесспорно, что во всяком деле необходимы "отправные позиции", что во всех видах деятельности, в том числе и в семейном воспитании, надо руководствоваться принципами советской жизни и коммунистической морали. Но это не исключает, а предполагает конкретность в каждом деле.

Конкретно вопросами воспитания должны заниматься советская педагогика, марксистская наука о детях. Писатели должны нога в ногу с ней помогать разрешать вопросы воспитания.

ЦК ВКП(б) в ряде постановлений указывает на необходимость борьбы со всеми антинаучными вылазками против педагогики и педагогов, указывает на необходимость восстановления в правах "педагогики как науки и педагогов как ее носителей и проводников" (из постановления от 4 июля 1938 г.).

В свете этого решения "Книга для родителей" Макаренко является попыткой оспорить права педагогики в семейном воспитании, опорочить учителя и советскую школу, попыткой, вредной для дела воспитания. Макаренко выступает с уже осужденных, старых, разбитых позиций, используя для этого фронт художественной литературы. Мы надеемся, что читатель быстро разберется в его "теориях", сумеет за напыщенными псевдореволюционными фразами разглядеть подлинную сущность содержания его книги.

*

Что представляет из себя "Книга для родителей" как художественное произведение? Это — сборник всевозможных зарисовок, заметок, рассказов, очерков, реплик, замечаний, связанных между собой общей темой и публицистическими полемическими рассуждениями автора. Последние как бы с большим трудом удерживают сырой материал, чтобы он не рассыпался. Это нечто аморфное. Целостного впечатления после прочтения книга не оставляет. Говорится о десятках семейств, о детях разных возрастов, о разных случаях по поводу и без повода. В ней нет героев, нет полнокровных живых людей. Книга не подводит читателя к решению вопросов семейного воспитания.



Собрано много фактов, сырого материала, но книги не получилось такой, какую ждет и которой достоин родитель.

Книга пестрит словесным хламом. То и дело в уста родителей по отношению к детям вкладываются такие слова, как "партач", "сожрал", "слопал". Сам автор любит такие "образные", взятые с улицы слова и часто их употребляет для усиления впечатление, как "молокосос", "пацан" и пр.

Таким набором слов у автора говорят родители, дети и даже "сам" Стоянов — фрезеровщик завода, стахановец, который во время посещения семьи библиотекарши завода Веры Игнатьевны заметил невоспитанность ее дочки Тамары и "перевоспитал" ее... такими словами: "чёртово зелье", "тряпичная душа", "ведьма". По изображению автора такой прием оказал немедленное воздействие на девушку-студентку. Не ясно ли, что автор искажает культуру речи фрезеровщика, родителей и детей, вкладывая им в уста уличные слова и ругательства.

Алексей Максимович Горький писал:

"Основным материалом литературы является слово, оформляющее все наши впечатления, чувства, мысли. Литература, это — искусство пластического изображения посредством слова. Классики учат нас, что чем более просто, ясно, четко смысловое и образное наполнение слова, — тем более крепко, правдиво и устойчиво изображение пейзажа и его влияния на человека, изображение характера человека и его отношения к людям" (сб. "О литературе", М., 1933, стр. 112).

Форма подачи материала, его организация и средства изображения соответствуют содержанию "Книги для родителей". Они едины в своей неорганизованности, бесформенности, в несоответствии с реальной действительностью.


-----------
Средняя школа. Орган упр. начальной и средней школы Наркомпроса - 1935-1939
NLR Шифр П28/126

1936 № 8 с.39-45.


Н. ПОКРОВСКИЙ

В ЗАЩИТУ ПЕДАГОГИКИ

(против механицизма в освоении опыта т. Макаренко)


"Педагогическая поэма" А. Макаренко — очень отрадное явление в нашей художественной и педагогической литературе. Читается она с громадным интересом. Живешь вместе с автором прекрасной и разнообразной жизнью колонии, которая так красноречиво и правдиво раскрывается перед читателем. Чувство гордости наполняет сердце педагога. Показом работы своего коллектива т. Макаренко утверждает, что среди педагогов есть прекрасные работники, замечательные люди.

Да в нашей стране иначе и не может быть. Учительство в Советской стране, руководимое большевистской партией, с каждым днем выращивает новые замечательные кадры, которые "решают все" в сложном педагогическом процессе обучения и воспитания молодого поколения.

Буквально на пустом месте вырастает прекрасная колония, в которой переделываются молодые люди, из воров, хулиганов превращаются в первоклассных организаторов, в людей большой сознательности, культурных, морально стойких.

Нельзя не восхищаться исключительной силой воли, проявленной заведующим колонией т. Макаренко и коллективом воспитателей. Нельзя не восхищаться прекрасными воспитанниками, этими талантливыми и энергичными людьми, стараниями педагогов возвращенными к полезной, радостной, многогранной жизни.

Да, это действительно поэма. Величественное произведение, бодрящее, зовущее, обязывающее.

Под впечатлением "Педагогической поэмы" невольно анализируешь прошлое и настоящее нашей школы. Пересматриваешь собственную педагогическую деятельность. Находишь положительное и отрицательное в деятельности педагогов-товарищей. Убеждаешься в несомненных извращениях, которые допускаются еще в школьной практике. К сожалению, "Педагогическая поэма" Макаренко все чаще становится сейчас фундаментом, на котором базируются эти некоторые извращения.

Допускаются две грубейшие ошибки: некритически воспринимается "Педагогическая поэма", и в звуках похвалы автору заглушается его критическая мысль.

Нам нужно учиться у т. Макаренко, взять из его опыта все ценное, но взять критически, как это делал он сам. "Теорию нужно извлечь из всей суммы реальных явлений, происходящих на моих глазах". Нужно критически, а не механически переносить опыт т. Макаренко в массовые школы. А это значит: нужно с т. Макаренко поспорить, нужно указать ему и на слабые места, имеющиеся у него в практике, а больше в теоретических выводах, которые настойчиво предлагает читателям автор, отрицающий педагогическую теорию.

Тов. Макаренко настойчиво внушает нам, что нет и не должно быть педагогической теории.

"Нас властно обступил хаос мелочей, целое море элементарнейших требований здравого смысла, из которых каждое способно было вдребезги разнести нашу мудрую педагогическую науку" (стр. 17).

И еще в разговоре с Джуринской:

— Не читаете педагогической литературы. Вы серьезно говорите?

— Не читаю вот уже три года.

— Но как же вам не стыдно. А вообще читаете?

— Вообще читаю. И не стыдно, имейте в виду. И очень сочувствую тем, которые читают педагогическую литературу.

— Я, честное слово, должна вас разубедить. У нас должна быть советская педагогика.

— Знаете что? Я спорить не буду. Я глубоко уверен, что здесь в колонии самая настоящая советская педагогика, больше того, что здесь — коммунистическое воспитание.

Как видим, внушения Макаренко не убедительны. Отрицая вообще педагогическую теорию, он утверждает педагогическую теорию своей колонии.

Каждый педагог согласится с Макаренко, что читать модную в те годы педагогическую литературу о комплексах и об отмирании школы не было смысла. Но разве отсюда следует, что лучше вовсе не читать педагогической литературы. Это — не ленинская постановка вопроса. Это вовсе не соответствует лозунгу товарища Сталина о необходимости вывести педагогическое образование из загона, в котором оно находилось до последнего времени.

Каждый согласится, что советскую педагогику, соответствующую эпохе социализма, нужно еще создать. И т. Макаренко — этому прекрасному педагогу-организатору — должно быть обеспечено одно из первых мест в деле оформления принципов советской педагогики.

Макаренко, увлеченный борьбой с наробразовскими работниками, совсем упустил из виду, что говорили товарищ Ленин и товарищ Сталин о значении теории.

"Без революционной теории не может быть и революционного движения" (Ленин, изд. 3-е, т. IV, стр. 380).

А т. Макаренко предполагает узко практически, без всякой увязки теории с практикой организовать воспитание детей.

"...стремление практиков отмахнуться от теории противоречит всему духу ленинизма и чревато большими опасностями для дела", — говорит товарищ Сталин ("Об основах ленинизма", изд. 10-е, стр. 13).

У товарища Сталина в работе "К вопросам аграрной политики в СССР" (1929 г.) читаем:

"Необходимо, чтобы теоретическая работа не только поспевала за практической, но и опережала ее, вооружая наших практиков в их борьбе за победу социализма". И дальше: "Известно, что теория, если она является действительно теорией, дает практикам силу ориентировки, ясность перспективы, уверенность в работе, веру в победу нашего дела".

Нельзя отрицать педагогику как теорию воспитания и обучения. После постановления ЦК ВКП(б) от 4 июля 1936 г. о педологических извращениях Наркомпроса это стало совершенно ясно. В этом постановлении четко сказано: "ЦК ВКП(б) считает, что создание марксистской науки о детях возможно лишь на почве преодоления указанных выше антинаучных принципов современной так называемой педологии и суровой критики ее идеологов и практиков на основе полного восстановления педагогики как науки и педагогов как ее носителей и проводников".

Педагогика есть наука. Наука о детях — это педагогика. Знать эту науку, толковать и применять на практике, проводить в жизнь призваны педагоги.

ЦК ВКП(б) постановил:

"1. Восстановить полностью в правах педагогику и педагогов".

И в свете решений ЦК ВКП(б) высказывания т. Макаренко о педагогике кажутся вредными, хотя одновременно они кажутся и очень бледными. Нужно поставить точку над "и". Нужно так прямо и сказать: у т. Макаренко допущена грубая ошибка, заключающаяся в недооценке педагогики.

Педагогическая теория отстала от педагогической практики. Это убедительно доказал и т. Макаренко. Но из этого вовсе не следует, что можно обойтись и без теории педагогики. Используя исторический опыт, проверяя его практикой сегодняшнего дня, нужно создать советскую педагогику в духе идей социализма.

Таков первый вывод из критического анализа "Педагогической поэмы".

Второй вывод тоже в адрес Макаренко. Макаренко отчасти прав, полемизируя с работниками Наркомпроса и отделов народного образования. Работа органов народного образования в то время, особенно на Украине, была неудовлетворительной.

Еще и до сих пор наркомпросы не руководят как следует педагогической деятельностью на местах. Деятельность органов народного образования сводится на местах к инспектированию и то от случая к случаю.

ЦК ВКП(б) в своем постановлении от 4 июля 1936 г. считает, что "наркомпросы до сих пор находятся в стороне от коренных и жизненных задач руководства школой и развития советской педагогической науки". Тов. Макаренко, увидя непорядки в Наркомпросе, горя благородным желанием устранить эти непорядки, размахнулся направо, по Наркомпросу, и попал налево, по педагогике и педагогам. Тень левацкого уклона отходит от педагогических высказываний Макаренко. И в этом громадный недостаток "Педагогической поэмы".

Вся постановка работы в колонии, организация учебы в школе, высказывания Макаренко — невольно приводят к убеждению, что, по Макаренко, основное не в системе знаний, а в драмкружке, в уходе за поросятами и "в общем развитии". Педагоги у т. Макаренко выглядят воспитателями и очень мало удовлетворяют образовательные потребности. Тут чувствуется разрыв, воспитания и обучения, а вместе с этим и недооценка роли педагога.

Вообще в этом отношении т. Макаренко противоречив. Он в колонии не доводит до конца систему образования, он уделяет вопросам образования гораздо меньше внимания, но он заботится об образовании своих воспитанников на рабфаках и т. д.

На учителей т. Макаренко смотрит с предубеждением, считает, что каждый человек, если у него есть желание и активность, может быть педагогом. От педагога т. Макаренко не требует большой подготовки и широкого образования. Понятие "хороший педагог" у него своеобразно. Хороший воспитатель — хороший педагог. Конечно, чтобы быть хорошим педагогом, нужно обязательно быть хорошим воспитателем. Но этого еще мало. Педагог должен учить, должен дать систему знаний ученикам. Разрывать воспитание и образование нельзя. Недооценивать педагога как носителя педагогической науки, занимающейся вопросами воспитания и образования, тоже нельзя. Это вредно.

Теперь о безобразиях в нашей педагогической практике. Это уже е адрес некоторых отделов народного образования, директоров, заведующих учебной частью и педагогов, которые "Педагогическую поэму" сделали ширмой, прикрывающей убожество их педагогической работы.

В период нэпа крепкие мужички, рассчитывая на богатство в своем собственном хозяйстве, ехидно посмеивались над артелями и коммунами, обычно прибавляя: "А мы — сам себе агроном". В этих словах был особый смысл: вы, мол, так по-научному, с агрономами, а я "сам себе агроном", без всякой науки, "прахтически" — и у меня будет лучше. Поспорим — кто кого. Кулак прямо и открыто отрицал теорию в практике сельского хозяйства.

Другой пример. С начала революции появилось очень много таких художников, писателей, которые искали новых путей, все — футуристы, импрессионисты, имажинисты, лефовцы и пр. и пр. — творили, ругали старое в искусстве, ругали друг друга. Дошли до того, что не стало художественных рисунков, стихотворения писались никому непонятные. Искусство отставало от жизни. Не было единой теоретической линии, не было борьбы за знания.

Так косвенным путем, ища новых путей в искусстве, люди искусства докатились до отрицания теории, до отрицания необходимости освоения культурного наследства.

Пролетариат разбил, уничтожил эти вредные теории. Агрономическая теория теперь господствует в сельском хозяйстве. Теория социалистического реализма господствует в искусстве. Кончились "сами по себе агрономы" и "художники для себя".

Однако подобную отсталость мы еще до сих пор наблюдаем на фронте народного образования. Вот факты: 1) очень многие педагоги не читают педагогической литературы (целый ряд примеров по Москве см. "ЗКП" от 18/V1 1936 г.); 2) в загоне педагогические школьные библиотеки; 3) отсутствует вовсе в школе педагогическая литература; 4) открытое отрицание важности чтения методической литературы педагогами.

Каждый сам себе директор, каждый сам себе педагог. Каждый творит, что ему в ум взбредет. И вот эти недоучки и верхогляды получают опору для своего прожектерства в "Педагогической поэме" А. Макаренко.

Тов. Макаренко имел все же свою теорию, свою какую-то систему воспитания. Во всяком случае у него был строгий порядок.

"Обязанности каждого колониста определялись в требовательных и нелегких выражениях, но все они были строго указаны в нашей конституции, и в колонии почти не оставалось места ни для какого своеволия, ни для каких припадков самодурства".

Это — замечательно. А у нас. Директор часто не подчиняется районному отделу народного образования, заведующий учебной частью — директору, педагоги — директору и заведующему учебной частью. Каждый считает, что он мыслит правильнее. Этому способствует и то обстоятельство, что многие директора и работники отделов народного образования отдают распоряжения совершенно противоречивые. Так дело обстоит с правилами внутреннего распорядка в школах, с правами и обязанностями работников, так же дело обстоит и с организацией уроков. Этому надо положить конец. Требование партии и правительства о большевистском порядке в школе пора выполнить. И пусть эти педагоги не ищут опоры у Макаренко. Тов. Макаренко утверждает, а не отрицает строгий порядок в учреждении.

Надо укрепить в школах педагогические библиотеки, надо повести решительную борьбу за то, чтобы педагогическая литература читалась педагогами, надо объявить ответственными за это директоров школ. Тут надо сделать решительный отвод высказываниям т. Макаренко, что будто бы можно и не читать педагогическую литературу. Это — во-первых.

Вторая ошибка некоторых педагогов заключается в антимарксистском утверждении, что педагогику должны писать только практики. И опять-таки утверждают, что т. Макаренко на практике создал свою педагогику. Основные принципы любой науки должны быть освещены исторически. Вне исторического освещения не может быть научного обоснования. Следовательно, не только "практики", но и вместе с ними "теоретики", знающие хорошо историю педагогики, знающие постановку методической работы в разные эпохи у разных народов, — вместе они должны думать над созданием советской педагогики.

Третья ошибка многих практических работников заключается в антипедагогическом понимании мер воздействия. Те, кто, как говорится, скучали по наказаниям, кому очень хотелось накричать на ученика, удалить его из класса и из школы и т. д., обрадовались несказанно "Педагогической поэме". В побоях воспитанников т. Макаренко эти педагоги увидели основу воспитания. Они целиком и полностью за педагогику т. Макаренко.

Другая группа работников, которая вообще всегда отрицала меры воздействия в виде наказаний, целиком и полностью отвергает педагогику т. Макаренко. Они обижены даже появлением на свет "Педагогической поэмы".

А все это потому, что, во-первых, у нас нет хорошей теории педагогики, во-вторых, не учитываем мы обстановки, в которой жила колония т. Макаренко.

Послушаем характеристику, которую дает колонистам сам т. Макаренко.

"Хлопцы наши представляли в среднем комбинирование очень ярких черт характера с очень низким культурным состоянием. Как раз таких и старались присылать в нашу колонию, специально предназначенную для трудновоспитуемых. Подавляющее большинство их было малограмотно или вовсе неграмотно, почти все привыкли к грязи и вшам, по отношению к другим людям у них сложились постоянные защитно-угрожающие отношения, по отношению к себе наивысшие фасоном была поза примитивного героизма".

После этой характеристики для нас должны быть совершенно понятны и поведение воспитанников и меры воздействия на них т. Макаренко. Здесь мы имеем исключительные условия. В колонии имена Горького мы наблюдаем применение индивидуальной педагогики. И механически переносить меры воздействия т. Макаренко- в массовую школу никак нельзя и нет в этом надобности. Тем более этого нельзя делать, что и сам т. Макаренко отрицает крайние меры воздействия.

На одной из страниц своей книги он говорит: "Нужно, однако, заметить, что я ни одной минуты не считал, что нашел в насилии какое-то всесильное педагогическое средство". Это значит: вынужден был применить насилие, но не считаю его обязательным везде и всюду.

Только у ребят с защитно-угрожающей психологией, с позой примитивного героизма могла появиться такая реакция, что после побоев Задоров мило раскуривает махорку с Макаренко, что он с упоением рассказывает об этом "подвиге" воспитателя. Тот же Задоров к концу своего пребывания в колонии не смог бы перенести подобного оскорбления.

Макаренко не видит в данном случае в поступке Задорова и в молчаливом созерцании других воспитанников какого-либо чувства рабства. "Нет, тут не в рабстве дело, — говорит Макаренко. — Во всей истории они не видят побоев, они видят только гнев, человеческий взрыв".

А история, прямо надо сказать, была ужасная.

"В состоянии гнева и обиды, доведенный до отчаяния и остервенения всеми предшествующими месяцами, я размахнулся и ударил Задорова по щеке. Ударил не сильно, но он не удержался на ногах и повалился на печку. Я ударил второй раз, схватил его за ворот, приподнял и ударил третий раз.

Я вдруг увидел, что он страшно испугался...

Все пять воспитанников молча стояли у своих кроватей".

Мне сейчас же вспоминается целый ряд фактов из школьной жизни. Наши советские дети, окруженные огромным вниманием партии, комсомола, освобожденные даже в семье от издевательств, ругани, побоев и тяжелой работы, не видящие всех ужасов, которыми награждал капитализм детей до революции, — наши дети, в пионерских отрядах воспитавшие у себя чуткость и понятия о товарищеских отношениях, вежливы в обращении со взрослыми, уступают в трамваях место пожилым, мечтают о прекрасной жизни, когда будут взрослыми, вдумчиво читают новую сталинскую Конституцию, где человек занимает невиданное в истории место, где уважение к человеческой личности объявляется незыблемым законом. И наши советские дети требуют очень чуткого отношения к себе. Они почти спокойно перенесут любое наказание, но не могут терпеть ни в малейшей мере оскорбления своей личности. Бесконечное количество фактов подтверждает эту мысль.

Ученице говорят, что она в класс ходит в очень пестром платье, как кукла. И ученица вовсе перестает ходить в школу. Согласилась, после уговоров, учиться только в другом классе у другой учительницы.

Ученика назвали безголовым. И он перестал заниматься по предмету, который преподает учитель, так неосторожно назвавший его. Своеобразный протест.

Учитель в шутку (но с мыслью уколоть) обращается к ученику V класса: "Что ты, как царь-Горох"... И ученик рыдает, приходит и жалуется на учителя, обещает рассказать папе и т. д.

Протестует не только обиженный. Протест часто выражается коллективом. Все обижаются за товарища. Учитель называет ученика свиньей. Группа в 20 человек с шумом врывается в кабинет директора и протестует: "С. И..., скажите, разве мы свиньи?". И т. д. и т. п.

Никогда советская педагогика (за исключением леваков) не отрицала мер воздействия, допускала принуждение, даже наказания. Мы строим свою работу с детьми по принципу: убеждение — побуждение — принуждение. Мы испробуем все меры воздействия. Но мы категорически отрицаем оскорбление ученика словом и действием.

Школа — очаг культуры. Если в магазинах, больницах и отделениях милиции требуют вежливого обращения с учениками, то в школах это требование должно быть усилено. Принуждение и оскорбление — вещи разные. В массовой педагогике это очень и очень нужно учитывать.

Этот вопрос ясен.

Итак, из опыта работы т. Макаренко, описанного в его "Педагогической поэме", нужно взять все ценное, критически воспринять и перенести в массовую школу. Это во-первых.

Во-вторых, "Педагогическую поэму" следует считать историографией, воскрешающей в нашей памяти времена разрухи, беспризорничества, порожденных капитализмом и условиями гражданской войны.

В-третьих, нельзя положения "Педагогической поэмы" возводить в принцип. Нельзя эту книгу делать настольной книгой учителя, как это делают многие. Принципиального в "Педагогической поэме" очень мало. Принципы т. Макаренко построены на зыбучем песке, противоречивы, не систематизированы, научно не обоснованы, не отвечают требованиям ЦК ВКП(б) в постановлении от 4 июля с. г.

И, наконец, нужно резко осудить всех практических работников школы, которые, вообразив себя Макаренками, творят, кому что и как вздумается.



А Наркомпросу надо определить возможно точнее права и обязанности всех работников школы.
-----------
Добавления может быть будут.
http://zt1.narod.ru/doc/LG-11-08-1951-o-Makarenko.doc

"Литературная газета" 11.08.1951. "О педагогическом наследии А.С. Макаренко"