Чарльз Диккенс История Генриха VIII - rita.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
Чарльз Диккенс История Генриха VIII - страница №1/1

Чарльз Диккенс История Генриха VIII
Итак, мы с вами добрались теперь до короля Генриха Восьмого, которого принято было величать Толстощеким Хэлом, Жирным Гарри и прочими не менее звучными именами, я же возьму на себя смелость назвать его без всяких оговорок одним из величайших злодеев, когда-либо живших на белом свете. Вы сами сможете судить, справедлива ли такая оценка, даже прежде, чем мы узнаем все о его жизни.

Генриху Восьмому едва минуло восемнадцать, когда он взошел на престол. Говорят, тогда он был красавцем, но я в это не верю. Повзрослев (если знаменитейший Ганс Гольбейн уловил сходство), король превратился в наглого здоровяка, толстомордого, с глазками-щелочками и двойным подбородком - вылитого борова, да и вообще невозможно себе представить, чтобы столь отвратительная натура могла скрываться за располагающей наружностью.

Генриху хотелось, чтобы народ его полюбил, а народу, уже давным-давно разочаровавшемуся в предыдущем короле, хотелось верить, что новый правитель заслуживает любви. Король и его подданные обожали всякие празднества и церемонии, а потому бракосочетание, а также коронация Генриха и принцессы Екатерины превратились в величайшее торжество. Кроме того, король участвовал во всевозможнейших турнирах, неизменно выходя из них победителем (о чем не забывали заранее позаботиться придворные), так что все наперебой стали восхвалять его как человека совершенно выдающегося. Эмпсона, Дадли и их сторонников обвинили во всех смертных грехах, кроме тех, что за ними на самом деле водились: несчастных выставили к позорному столбу, потом возили верхом на лошади, усадив лицом к хвосту, избивали и, наконец, обезглавили, на радость народу и для пополнения королевской казны.


Папа римский совершенно себя не щадил, если в мире назревала очередная заваруха, не смог он остаться в стороне, и когда в континентальной Европе разгорелась война между мелкими враждующими итальянскими государствами, чьи правители были так или иначе связаны родственными узами с членами королевских семей других стран, также пожелавшими отхватить себе кусок полакомей от этих земель. Генрих Восьмой, воспылав внезапной любовью к папе, направил своего посла к французскому королю, велев объяснить тому, что негоже идти войной на его святейшество, отца всех христиан. Но французского короля такое родство нисколько не трогало, к тому же он не захотел удовлетворить притязания английского короля на некоторые французские владения, и страны вступили в войну.

Не стоит перегружать эту историю перечислением всех козней и уловок, которыми не брезговали участвовавшие в ней правители, скажу лишь, что Англия заключила скоропалительный союз с Испанией, а та обвела ее вокруг пальца и сговорилась с Францией. Сэр Эдвард Говард, бесстрашный адмирал, сын графа Суррея, особо отличился своей храбростью в стычке с французами, но, увы, смелость не заменила ему разума: приплыв во французский порт Брест с несколькими гребными лодками, он попытался (желая отомстить за поражение и гибель сэра Томаса Нивета, еще одного бесстрашного английского адмирала) захватить несколько больших французских кораблей, стоявших под защитой пушечной батареи. В итоге, когда утихла пальба, он очутился на борту одного из них вместе с оставшейся от всей его команды дюжиной моряков, был сброшен в море и утонул. Правда, до этого сэр Томас снял с груди золотую цепь и золотой свисток - знаки адмиральского достоинства - и швырнул в воду, чтобы они не стали вражеским трофеем. После такого поистине сокрушительного разгрома - ведь сэр Эдвард Говард был прославленным героем - король решил, что сам завоюет Францию.


Казнив, на всякий случай, ненадежного графа Суффолка, запертого его отцом в Тауэр, он поручил королеве Екатерине управлять страной в свое отсутствие. Генрих приплыл в Кале, где к нему присоединился император Германии Максимилиан, прикинувшийся его солдатом и принимавший от него жалование, подобная чепуха льстила тщеславию самодовольного задиры. Король умел, конечно, побеждать в турнирах, если противники ему поддавались, и потому решил, что настоящее сражение - это когда раскидывают шатры из яркого шелка, которые валит на землю бесстыжий ветер, и вывешивают пестрые знамена и шитый золотом штандарт. Однако удача сопутствовала ему, хоть он этого и не заслуживал: потратив уйму времени на расстановку шатров, развешивание знамен, шитого золотом штандарта и прочий маскарад, он схватился с французами в месте под названием Гингейт, и те, охваченные непередаваемой паникой, пустились наутек с такой стремительностью, что сражение с тех пор называют в Англии "Битвой шпор". Но Генрих не воспользовался своей победой и, решив, что с него уже хватит настоящей войны, возвратился домой.


Король Шотландии, шурин Генриха, в этой войне пошел против него. Граф Суррей, английский полководец, двинулся ему наперерез, покинул границы своих владений и перешел через реку Твид. Две армии сошлись, после того, как шотландский король переправился через реку Тилл и встал лагерем на Флодденском холме, последнем в гряде Чевиот. Час сражения пробил: армия англичан расположилась внизу, в долине. А шотландцы, поделившись на пять отрядов большой численности, стали бесшумно спускаться вниз. Так и вышли они навстречу английской армии, выстроившейся в одну длинную шеренгу, и отряд копьеносцев во главе с лордом Хоумом бросился в атаку. Сперва шотландцы взяли было верх над англичанами, но те сопротивлялись отчаянно и дрались как звери, так что шотландский король, чуть не захвативший вначале английский королевский штандарт, пал в бою, а шотландское войско было разбито наголову. Тысячи шотландских воинов полегли в тот день на Флодденском поле, и было среди них очень много людей благородного звания. Еще долгое время крестьяне в Шотландии не хотели верить, что их король погиб в этом сражении, - ведь англичане не нашли железного пояса, который он носил в наказание за то, что не был любящим и преданным сыном. Но куда бы ни запропастился этот самый пояс, англичане завладели мечом короля, его кинжалом и перстнем, не говоря уже об израненном теле. В общем, никаких сомнений тут быть не может, тем более, что многие знатные англичане, не раз встречавшиеся с королем Шотландии, опознали его.


Генрих Восьмой подумывал о возобновлении войны с Францией, но французский король желал мира. Его королева была в то время при смерти, и, хотя королю перевалило за пятьдесят, он решил посвататься к сестре Генриха, принцессе Марии, несмотря на то, что ей только исполнилось шестнадцать и она была помолвлена с герцогом Суффолком. Молоденьких принцесс отдавали замуж, невзирая на их предпочтения, брак был заключен, и несчастную девушку отправили во Францию, позволив ей взять с собой из всей свиты лишь одну-единственную англичанку. Эта англичанка, прелестная юная особа по имени Анна Болейн, была племянницей графа Суррея, ставшего после победы при Флодцене герцогом Норфолком. Анна Болейн - имя, которое, как вы вскоре убедитесь, следует взять на заметку.


Так вот, король Франции, необычайно гордившийся своей молодой женой, надеялся долгие годы наслаждаться своим счастьем, избранница его, как мне кажется, приготовилась так же долго страдать, но через три месяца он взял да умер, оставив ее молодой вдовой. Новый французский монарх, Франциск Первый, быстро смекнул, что в его интересах выдать ее теперь за англичанина и посоветовал ее первому возлюбленному, герцогу Суффолку - его Генрих отправил за сестрой во Францию - жениться на ней. Сама принцесса так любила герцога, что тоже потребовала, чтобы он тотчас на ней женился, пригрозив, что иначе он потеряет ее навеки, и они обвенчались. Генрих же впоследствии их простил. Чтобы расположить к себе короля, герцог Суффолк обратился к его всесильному фавориту и советчику Томасу Уолси - личности, равно прославившейся в истории и своим взлетом, и падением.


Уолси, сын почтенного мясника из Ипсвича в графстве Саффолк, получил столь блестящее образование, что стал наставником в семье маркиза Дорсета, благодаря которому был затем назначен одним из капелланов покойного короля. После восшествия на престол Генриха Восьмого Уолси пошел в гору и завоевал его безграничное доверие. Он был теперь архиепископом Йоркским, кроме того, папа произвел его в кардиналы, и любой, кто хотел добиться в Англии влияния, а также благосклонности короля - будь то иноземный монарх или английский дворянин - должен был подружиться с всемогущим кардиналом Уолси.


У кардинала был веселый нрав: он любил потанцевать и пошутить, затянуть песню и выпить, а это был самый надежный способ завоевать такое большое с виду сердце короля Генриха. Уолси, как и король, обожал пышность и блеск. Он слыл великим знатоком богословской науки своего времени, где самым главным было умение находить убедительные оправдания и объяснения неправедным делам, доказывая, что черное - это белое или какое-нибудь еще. Такая ученость устраивала короля. По многим сходным причинам кардинал был у короля в большой милости и, превосходя его умом, необычайно ловко вертел им, наподобие хитрого укротителя, который умеет усмирить льва, тигра, да и вообще любого злого и коварного зверя, готового в любой миг наброситься на него и растерзать. Никто до милорда кардинала не жил в Англии в такой роскоши. Богатство его было баснословным, и, как говорили, могло сравниться лишь с сокровищницей короны. Дворцы кардинала не уступали своим великолепием дворцам короля, а в свите его состояло на восемьсот человек больше. Уолси, в пламенно-алых одеждах, в золотых туфлях, разукрашенных драгоценными камнями, повелевал своими придворными. Сопровождавшие его всадники выезжали на чистопородных скакунах, а сам кардинал трусил на муле в седле из красного бархата, держась за золотую уздечку, вставив ноги в золотые стремена и являя собой образец отменнейшего лицемерия.


При посредничестве этого влиятельнейшего священника велись переговоры о встрече французского и английского королей во Франции, но на территории, принадлежавшей Англии. Грандиозное представление готовилось в доказательство дружбы, равно как и радости, по поводу грядущего события. По всем важнейшим городам Европы разослали герольдов с медными трубами, поручив им объявить, что в такой-то день король Англии и король Франции как союзники и братья по оружию и три дюжины их оруженосцев - по полторы на каждого - сразятся на турнире со всеми рыцарями, которые пожелают приехать.

Карл, новый германский император (старый к тому времени умер), решив помешать чрезмерно сердечному союзу двух властителей, явился в Англию до отъезда Генриха к месту встречи и успел не только произвести хорошее впечатление на короля, но и заручиться дружбой Уолси, пообещав тому употребить свое влияние и возвести его на папский престол, как только он освободится. В тот самый день, когда император покинул Англию, король вместе со всем двором переправился в Кале, а оттуда в местечко между Ардром и Лионе, получившее название "Лагерь из золотой парчи". Праздник был устроен на широкую ногу, многие рыцари и дворяне разоделись с таким шиком, что про них говорили, будто они носят на себе все свое состояние.

Тут выросли бутафорские дворцы и часовни до самого неба, забили фонтаны, а огромные погреба наполнились вином, которое всякий мог пить бесплатно, как воду. Шелковые шатры были разукрашены золотым кружевом, узорами из золотых листьев, позолоченными львами и еще бог знает чем, но и среди всего этого великолепия богатый кардинал затмевал роскошью и блеском всех вельмож и дворян. После того как два короля со всей торжественностью заключили договор, который оба они якобы собирались выполнять, были открыты арены для турнира, протянувшиеся на девятьсот футов в длину и на триста двадцать в ширину.


Королевы Франции и Англии сидели в окружении несметного числа знатных дам и господ. Десять дней подряд два монарха бились ежедневно в пяти поединках и побеждали всякий раз своих учтивых противников. Сохранилась, правда, запись о том, что король английский как-то раз, будучи сбит с ног королем французским, обрушил на брата по оружию свой царственный гнев и едва не затеял ссору. Известна и еще одна замечательная история про этот самый "Лагерь из золотой парчи", свидетельствующая о том, как недоверчиво относились англичане к французам, а французы к англичанам, пока одним чудесным утром Франциск не подъехал один к шатру Генриха, не вошел к нему, пока тот еще нежился в постели, и не сказал в шутку, что теперь английский король его пленник. Тут якобы Генрих, вскочив с постели, обнял Франциска, а тот помог ему одеться, согрев предварительно его белье, и тогда Бзнрих подарил ему чудесное ожерелье, украшенное драгоценными каменьями, а Франциск в ответ подарил ему бесценный браслет. В те времена (впрочем, и в последующие тоже) про этот случай столько писали, рассказывали и сочиняли песни, так что в конце концов он у всех на зубах навяз.


Понятное дело, благие побуждения привели к возобновлению войны между Англией и Францией, и в ее ходе оба венценосных союзника и брата по оружию не жалели сил, чтобы друг другу насолить. Но, прежде чем войне вспыхнуть вновь, на Тауэр-Хилле состоялась позорная казны герцога Бекингема по доносу уволенного им слуги лишили жизни только за то, что он имел глупость поверить некому монаху по имени Хопкинс, который объявил себя пророком и среди прочего вздора, который он нес, предрекал сыну герцога высокое положение в Англии, якобы уготованное ему самой судьбой. Говорили, будто несчастный герцог оскорбил кардинала, открыто осудив событие, состоявшееся в "Лагере из золотой парчи", и непомерную расточительность его участников. Так или иначе, Бекингему, как я уже сказал, отрубили голову ни за что. Из негодующей толпы раздавались возгласы, что казнь - дело рук "мясникова сына".


Следующая война оказалась короткой, хотя герцог Суррей, снова вторгшись во Францию, нанес этой стране немалый урон. Все закончилось новым мирным договором между двумя странами, к тому же выяснилось, что германский император совсем не такой верный друг Англии, каким прикидывался. Не сдержал он и своего обещания порадеть Уолси и сделать того папой, хотя король его уговаривал. Два папы умерли один за другим, но слишком многие священники в других странах были против кардинала и оттерли его от папского престола. Итак, кардинал и король, убедившись, что германский император не заслуживает доверия, разорвали помолвку дочери короля принцессы Уэльской с этим монархом и стали прикидывать, за кого им выдать эту юную особу - за самого короля Франциска или за его старшего сына.


В это самое время в Германии, в Виттенберге, прозвучал голос великого вдохновителя тех огромных перемен, которые ожидали Англию, перемены эти назывались Реформацией, и благодаря им люди перестали быть рабами священников. А голос этот принадлежал ученому, доктору Мартину Лютеру - он знал о священниках все, потому что сам был не просто священником, а монахом. Проповеди и сочинения Уиклифа заставили людей о многом задуматься. Лютер, узнав в один прекрасный день, к своему большому удивлению, о такой книге, как Новый Завет, которую священники запрещали читать, ибо она содержала неугодные им истины, пошел против всего духовного сословия, начиная с самого папы. Случилось так, что когда Лютер только приступил к своему титаническому труду по пробуждению нации, один бесстыжий субъект по имени Тетцель, монах с весьма подмоченной репутацией, явился в те места и стал продавать индульгенции целыми пачками, чтобы собрать деньги на украшение громаднейшего собора Святого Петра в Риме. Считалось, что всякий, кто купит себе папскую индульгенцию, избежит наказания за грехи на Небесах. Лютер объяснял людям, что эти индульгенции - обычные клочки бумаги, ничего не значащие для Господа, а Тетцель и его хозяева - кучка жуликов, готовых облапошить всех подряд.


Короля и кардинала донельзя возмутила дерзость Лютера, и король (с помощью сэра Томаса Мора, мудреца, которому он впоследствии отрубил в благодарность голову) даже посвятил спору с ним целый труд и так угодил папе, что тот пожаловал ему звание Защитника Веры. Король и кардинал обращались к людям с пылкими воззваниями, предостерегавшими от чтения Лютеровых книг под страхом отлучения от церкви. Но книги все равно читали, и земля полнилась слухами про то, что было в них написано.


Пока происходили все эти невиданные перемены, король успел себя показать. Анна Болейн, очаровательная девушка, та, что уезжала в свое время с его сестрой во Францию, превратилась теперь в настоящую красавицу и занимала должность одной из фрейлин королевы Екатерины. А королева Екатерина, признаться, успела утратить и красоту и молодость, да и нрав, судя по всему, был у нее неласковый. Будучи довольно нелюдимой от природы, она совсем ушла в себя, потеряв четырех из своих детей, умерших в младенчестве. Короче говоря, король влюбился в прелестную Анну Болейн и спросил себя: "Как бы мне половчее избавиться от опостылевшей супруги и жениться на Анне?"


Вы помните, что королева Екатерина была сперва женой Генрихова брата. Так вот, пораскинув мозгами, король не придумал ничего лучше, чем призвать к себе любимых своих священников и посетовать на то, что, видите ли, разум его в смятении и душа не на месте, оттого что женился он на королеве не по закону! Ни у одного из этих священников не хватило мужества хоть полюбопытствовать, отчего король не подумал об этом прежде, долгие годы мыслил вполне трезво и нисколечко не похудел, терзаясь тревогой. Напротив, все, как один, заахали и согласились, что положение серьезное, и наилучшим выходом для его величества был бы развод! Король ответил, что он согласен, так и впрямь будет лучше, и вместе они дружно взялись за дело.


Если бы я стал перечислять все интриги и заговоры и рассказывать про все те усилия, которые были приложены, чтобы развести Генриха с женой, то "История Англии" показалась бы вам самой скучной в мире книгой. Поэтому скажу только, что после бесконечных переговоров и великого торга папа дал поручение кардиналам Уолси и Кампеджио (последнего он прислал специально для этого из Италии) уладить дело с разводом в Англии. Как мне кажется, есть все основания полагать, что Уолси был врагом королевы, потому что она тоже порицала его за тщеславие и расточительность. Но сперва даже он не знал, что король хочет жениться на Анне Болейн, а узнав, ползал перед ним на коленях, умоляя отказаться от затеи.


Кардиналы открыли судебное заседание в монастыре доминиканцев Блэкфраэрз, который находился примерно там, где теперь в Лондоне мост с тем же названием, а король и королева, чтобы быть поблизости, переехали во дворец Брайдуэлл, - ныне его заменил никуда не годный исправительный дом. Когда суд начался, и короля с королевой вызвали, несчастная оболганная королева, державшаяся твердо, с достоинством и вместе с тем с истинной женственностью, которая всегда вызывает восхищение, пав ниц перед королем, сказала, что приехала в его владения чужестранкой, но двадцать лет была ему хорошей и верной женой и потому не признает за кардиналами права решать, по закону ли стала она его избранницей и может ли оставаться ею впредь. А потом, поднявшись, королева покинула суд и больше ни разу сюда не приходила.


Король сделал вид, что глубоко огорчен, и, волнуясь, сказал, что милорды и джентльмены сами видят, какая королева замечательная женщина, и он, король, был бы счастлив прожить с ней до самой смерти, если бы не замучили его чудовищные сомнения, измотавшие его до предела! Итак, судебный процесс пошел своим ходом, и болтовня не стихала два месяца. Потом кардинал Кампеджио, которому папа поручил оттянуть решение, продлил его еще на два месяца, а когда и это время подошло к концу, сам папа, отложив суд на неопределенный срок, потребовал, чтоб король и королева прибыли в Рим и он продолжился там. И тут королю повезло: несколько преданных ему людей доложили, что случайно встретились за ужином с неким Томасом Кранмером, ученым богословом из Кембриджа, и тот берется убедить папу в незаконности брака, призвав на помощь докторов богословия и епископов со всего света. Король, сгоравший от нетерпения в ожидании свадьбы с Анной Болейн, немедленно послал за Кранмером, а лорду Рошфору, отцу Анны, приказал: "Отвези этого ученого доктора в свой замок и предоставь ему там кабинет и все книги, необходимые, чтобы доказать, что я могу жениться на твоей дочери". Лорд Рошфор был совсем не против, устроил ученого доктора со всеми удобствами, и ученый доктор погрузился в работу.


Между тем, король и Анна Болейн почти ежедневно обменивались письмами, и оба они признавались, что ждут не дождутся окончания суда. И мне кажется, Анна Болейн вполне заслужила своим поведением ту участь, что была ей уготована. Кардинал Уолси навредил себе, позволив Кранмеру оказать помощь королю. Еще больше он навредил себе, отговаривая короля жениться на Анне Болейн. Слуга, подобный ему, почти наверняка попал бы в немилость к хозяину, подобному Генриху, но опала Уолси стала неожиданной и жестокой, благодаря застарелой, но вспыхнувшей с новой силой, ненависти сторонников королевы. Однажды, когда кардинал вошел в Канцлерский суд, - а он был тогда его председателем, встретившие его там герцоги Норфолк и Суффолк посоветовали ему оставить должность и удалиться без лишнего шума в свой дом в Эшере, в Суррее. Но кардинал заартачился, и они, отправившись к королю, назавтра принесли письмо, прочитав которое, Уолси был вынужден сдаться. Была составлена опись всех сокровищ кардинальского дворца на Йорк-Плейс (теперь на этом месте Уайтхолл), и он, глубоко опечаленный, поплыл на своей барке вверх по Темзе в Патни. Кардинал, несмотря на свое величие, был ничтожеством: нагнав его на пути к дворцу в Эшере, один из королевских камергеров вручил ему любезное письмо от хозяина и его перстень, после чего Уолси, спешившись с мула, снял шляпу и грохнулся на колени прямо в грязь. Бедняга шут, которого кардинал в дни своего могущества держал при своем дворе, повел себя куда достойнее. Когда Уолси сказал камергеру, что у него нет при себе другого подарка для короля, кроме этого замечательного дурака, шестеро крепких йоменов еле оттащили от него верного слугу.


Вскоре, некогда могущественный, а ныне опальный кардинал, принялся засыпать своего бессердечного господина униженными письмами, а тот, в зависимости от настроения, то обдавал его в ответ презрением, то обнадеживал и, в конце концов, приказал ему удалиться в Йоркскую епархию. Уолси жаловался на бедность, но я не понимаю, почему: он взял с собой сто шестьдесят слуг и семьдесят две подводы, груженные пожитками, вином и съестными припасами. Большую часть года он проводил теперь в тех краях, а невзгоды изменили его к лучшему, и, став кротким и миролюбивым, он подкупил многие сердца. Надо сказать, что и будучи в силе, он сделал немало полезного для науки и образования. Кончилось дело тем, что кардинал был взят под стражу как государственный изменник. Ему было велено явиться в Лондон, но добрался он только до Лестера. В Лестерское аббатство Уолси приехал затемно и чувствовал себя совсем разбитым. Он сказал монахам, встретившим его у ворот с горящими факелами, что спешил сюда, чтобы братья предали его прах земле. Так оно и случилось: больного уложили в постель, с которой он уже и не поднялся. Последние слова его были: "Если бы служил я Господу с тем же усердием, что и королю, Он бы не отринул меня в старости. Но я вознагражден за старания мои и служение не Богом, а государем". Весть о смерти кардинала быстро дошла до короля, развлекавшегося стрельбой из лука в саду чудеснейшего дворца Хэмптон-Корт, подаренного ему все тем же Уолси. Утрата столь преданного, но обесчещенного им слуги задела в королевской душе одну-единственную струну, - Генриху захотелось завладеть теми пятнадцатью сотнями фунтов, которые, как говорили, кардинал где-то спрятал.


Соображения ученых докторов и епископов наконец подытожили, и, так как большинство из них высказалось в пользу короля, предъявили их папе, настоятельно попросив того решить теперь вопрос положительно. Незадачливый папа был человек нерешительный, опасался лишиться своего влияния в Англии, пойдя наперекор Генриху, и в то же время обидеть германского императора, племянника королевы Екатерины. Пребывая в растерянности, он медлил. Тогда Томас Кромвель, некогда один из ближайщих сподвижников Уолси, не предавший кардинала после его падения, посоветовал королю взять все в свои руки, объявив себя главой церкви в Англии. Король, взявшись за дело, пустился во все тяжкие. Священников он умаслил, позволив им сжигать столько единомышленников Лютера, сколько тем захочется. Вы, должно быть, помните, что сэр Томас Мор, умнейший человек, тот, кто помогал королю писать книгу, заменил Уолси на посту канцлера. Он был искренне предан церкви, невзирая на все ее злоупотребления, но тут он подал в отставку.




Исполненный решимости избавиться от королевы Екатерины и жениться на Анне Болейн без дальнейших проволочек, король назначил Кранмера на должность архиепископа Кентерберийского, а королеве приказал покинуть двор. Екатерина повиновалась, сказав ему, правда, что остается и всегда будет оставаться королевой Англии, где бы ни находилась. Тогда король тайно женился на Анне Болейн, а спустя полгода новый архиепископ Кентерберийский объявил недействительным его брак с королевой Екатериной и короновал Анну Болейн.

Анне Болейн следовало подумать о том, что зло наказуемо и что жирный негодяй, вероломно и жестоко предавший первую жену, обойдется со второй куда хуже. Она могла бы это понять, потому что король, даже по уши влюбившись в нее, повел себя как презренный трус, дрожавший за собственную шкуру: сбежал подальше от ее дома, когда несколько домочадцев Анны заразились страшной болезнью и умерли, и ей самой тоже грозила опасность. Но прозрение Анны Болейн было запоздалым, и заплатила она за него слишком дорогую цену. Ее неудачный брак с дурным человеком завершился так, как и следовало ожидать. А ожидать следовало, и очень скоро мы об этом узнаем, что умрет она не своей смертью.


Папа страшно разгневался, прослышав о женитьбе Генриха, и прямо-таки клокотал от ярости. Многие монашеские, а также нищенствующие ордена в Англии, почуяв, что над их братством нависла угроза, тоже не одобряли поступка короля, а кое-кто даже бросил ему в лицо обвинения прямо в церкви и не желал останавливаться до тех пор, пока Генрих сам не крикнул: "Молчать!" Надо сказать, короля все это не особенно беспокоило, и он был на небесах от счастья, когда королева родила дочь, которую нарекли Елизаветой и объявили принцессой Уэльской, как и ее старшую сестру Марию.

Одной из самых отвратительных особенностей правления Генриха Восьмого было его непрекращавшиееся метание между реформированной и переформированной верой: чем чаще он ссорился с папой, тем больше своих подданных поджаривал на костре за неуважение к мнению его святейшества. Так, чтобы доказать, что король истинный христианин, несчастного студента по имени Джон Фрис и простолюдина-портного Эндрю Хьюэта, который очень любил этого студента и потому сказал, что верит в то же, во что и тот, сожгли в Смит-филде.




Вслед за этими жертвами вскоре последовали еще две, причем куда более известные: сэр Томас Мор и Джон Фишер, епископ Рочестерский. Последний, добрый славный старик, был виноват только в том, что поверил Элизабет Бартон, прозванной Кентской Девой, - это была еще одна из тех странных женщин, что делали вид, будто прозрели и познали всякие божественные откровения, а на самом деле просто несли вредный вздор. Якобы за такую провинность, а на самом деле за то, что епископ не признавал короля верховным главой церкви, он впал в немилость и был заключен в тюрьму. Епископ Рочестерский очень страдал и умер бы своей смертью (Кентскую Деву и других ее почитателей казнили без проволочек), но папа назло королю решил произвести его в кардиналы. И тут король, ожидая, что папа пришлет Фишеру красную шапку - знак кардинальского достоинства - сыграл с епископом злую шутку, позаботившись, чтоб ему не на чем было ее носить. Фишера подвергли страшным, бесчеловечным пыткам и приговорили к смерти. Он принял смерть как благородный и достойный человек и оставил свое имя незапятнанным. Подозреваю, король надеялся устрашить примером Фишера сэра Томаса Мора. Но тот оказался не робкого десятка и, будучи искренне предан папе и убежден, что король никак не может быть главой церкви, наотрез отказался с этим согласиться.

Томаса Мора тоже пытали за его преступление, продержали целый год в тюрьме и судили. Выслушав смертный приговор, сэр Томас вышел из суда следом за палачом, обратившим свой топор к нему острием, - по обычаю тех времен так обращались с государственными преступниками, ступившими на скорбный путь, - но держался он мужественно и благословил сына, который упал перед ним на колени, протиснувшись сквозь толпу у Вестминстер-Холла. И лишь возвращаясь в тюрьму, он не смог совладать с собой, когда у Тауэрского причала его любимая дочь Маргарет Ропер, добрейшая женщина, снова и снова расталкивая стражу, бросалась к нему с рыданиями, чтобы обнять и поцеловать. Однако он быстро взял себя в руки и оставался до самого конца твердым и жизнерадостным. Поднимаясь на эшафот по ступеням, сэр Томас Мор, почувствовав, что они шаткие и прогибаются у него под ногами, сказал коменданту Тауэра в шутку: "Прошу вас, господин комендант, помогите мне подняться, а уж вниз меня как-нибудь спустят без вас". А склонив голову на плаху, он попросил палача: "Позволь мне убрать бороду, чтоб не мешала, борода ведь не виновата в измене". После чего ему одним махом отсекли голову.

Вот такие две казни на совести Генриха Восьмого. Сэр Томас Мор был одним из достойнейших подданных короля, а епископ - одним из старейших и преданнейших его друзей. Выходит, водить с ним дружбу было ничуть не менее рискованно, чем выходить за него замуж. Когда весть о двух этих убийствах долетела до Рима, папа разгневался так, как не гневался ни один его предшественник со времен сотворения мира, и издал буллу, призывавшую подданных Генриха, взявшись за оружие, свергнуть его с престола. Король принял все меры предосторожности, чтобы документ не проник в его владения, и взялся притеснять пуще прежнего английские монастыри и аббатства.

Упразднением их занялись облеченные особыми полномочиями чиновники, во главе которых стоял Кромвель (теперь особым расположением короля пользовался он), и, чтобы добиться полного успеха, всем этим людям понадобилось несколько лет. Несомненно, многие из этих учреждений, битком набитых ленивыми, невежественными и сластолюбивыми монахами, могли числиться среди религиозных разве что по названию. Несомненно, монахи обманывали народ всевозможными способами: приводили при помощи проволоки в движение картины, уверяя, что их чудесным образом оживляет Господь, хранили у себя целые бочки зубов, принадлежавших якобы некому святому, личности, по всей видимости, и впрямь незаурядной, коли было у него одного столько челюстей, имели они также в своем распоряжении угли, на которых, по их словам, зажарили святого Лаврентия, кусочки ногтей с пальцев ног других святых, не говоря уже об их перочинных ножиках, башмаках и поясах, и весь этот хлам назывался реликвиями, а темные люди им поклонялись. Но несомненно и то, что королевские чиновники и солдаты, преследуя добропорядочных монахов заодно с нечестными, поступали несправедливо, уничтожали красивейшие вещи и бесценные библиотеки, губили картины и витражи, мозаики и резьбу. А все придворные с алчностью ненасытных волков поделили между собой все, что осталось после этого великого разбоя.


Король, похоже, окончательно лишился здравого рассудка, - он с таким исступлением преследовал монахов, что даже объявил изменником давным-давно покойного Томаса Бекета, и его тело вырыли из могилы. Этот святой, вероятно, и в самом деле был чудотворцем, как утверждали монахи, если они не врали, потому что откопали его с головой на плечах, хотя после смерти Бекета братья показывали другую голову, уверяя, что она-то и есть настоящая. Голова эта тоже приносила монахам немалый доход. Золотом и драгоценными камнями из гробницы набили два большущих сундука, и тащили их, согнувшись в три погибели, восемь человек Вы можете составить себе представление о тех богатствах, что хранились в монастырях, потому что после их уничтожения королевская казна пополнилась за год на сто тридцать тысяч фунтов - сумму по тем временам неслыханную.


Эти события народ воспринял с великим неодобрением. Монахи отменно хозяйствовали на своих землях, всегда оказывали гостеприимство путникам и, кроме того, привыкли делиться с ближними своим зерном, фруктами, мясом и прочей провизией. В те дни трудно было обменять товар на деньги: дорог не хватало, те, что были, никуда не годились, а уж о подводах и телегах и говорить не приходится! Поэтому несметные запасы, хранившиеся в монастырях, приходилось раздавать, иначе они гнили и пропадали попусту. Немало людей осталось без продуктов, которые многие из них были совсем не прочь получать даром, а лишившиеся крова монахи скитались повсюду, подогревая всеобщее недовольство. Одно за другим вспыхнули восстания в Линкольншире и Йоркшире. Усмиряли бунтовщиков беспощадно, и сами монахи не избегли казни, король же, творя свое грязное дело, прямо-таки землю носом рыл, точно жирный кабан.


Я сразу рассказал обо всех событиях, связанных с религией, чтобы было понятней, и теперь вернусь к семейным делам короля.


Несчастная королева Екатерина к тому времени умерла, а королю, между тем, наскучила вторая его жена: и точно также, как он влюбился в Анну, когда та прислуживала королеве, влюбился он теперь в другую даму, прислуживавшую Анне. Вы видите, что дурные дела наказуемы, и представляете, как горько сожалела теперешняя королева о своем восшествии на трон! Новым увлечением короля стала леди Джейн Сеймур, и, остановив на ней свой выбор, он тут же решил, что пришла пора отрубить голову Анне Болейн. Генрих выдвинул против Анны целую гору обвинений, и в их числе были чудовищные преступления, к которым она не имела ни малейшего отношения, но якобы совершила с помощью брата и нескольких мужчин из ее свиты, наиболее известными из которых были некий Норрис и музыкант Марк Смитон. Так как знатные вельможи и советники дрожали и пресмыкались перед королем больше любого самого бедного крестьянина, они вынесли Анне Болейн обвинительный приговор, а заодно с ней не пощадили и остальных несчастных. Все они умерли, как мужчины, за исключением Смитона: из него король выудил ложь, названную признанием, и тот ожидал помилования, но, что меня радует, не дождался.

Оставалось избавиться только от самой королевы. В Тауэре ее окружили шпионками, ей предъявляли неслыханные обвинения, отказывая в малейшем снисхождении. Но унижения укрепили дух Анны, и после неудавшейся попытки смягчить короля с помощью душещипательного письма "из скорбной тауэрской темницы", сохранившегося до наших дней, она преисполнилась решимости мужественно принять смерть. Анна Болейн весело сказала окружающим, что она слышала, будто палач ей достанется ловкий, а шея у нее тонкая (тут она обхватила шею руками и рассмеялась), и значит, страданиям ее вскоре придет конец. Бедняжку вскоре и впрямь избавили от страданий на зеленой лужайке в стенах Тауэра, а тело ее затолкали в какой-то старый ящик и зарыли в землю под часовней.

Рассказывают, что король, сидя в своем дворце, с нетерпением дожидался пушечного выстрела, который должен был оповестить его об очередном убийстве, и как только грохот сотряс воздух, возликовал и велел приготовить собак для охоты. От такого негодяя вполне можно было ожидать чего-нибудь в этом роде, не знаю, охотился Генрих в тот день или нет, но на Джейн Сеймур он женился назавтра.


Мне, конечно, жаль, что Джейн прожила ровно столько, чтобы успеть дать жизнь сыну, названному Эдуардом, а затем умерла от лихорадки, но, по моему разумению, любая женщина, которая становилась женой такого чудовища, зная, сколько он пролил невинной крови, заслуживала топора, и проживи Джейн Сеймур дольше, не сносить бы и ей головы.


Кранмер положил много сил, пытаясь сберечь хотя бы часть церковного имущества для религии и образования, но родовитые семьи были до того неуемны в своем стремлении завладеть им, что старания его, можно сказать, пропали даром. Даже Майлз Кавердейл, оказавший людям неоценимую услугу, осуществив перевод Библии на английский язык (переформированная церковь никогда бы не допустила этого), прозябал в нищете, а знать заграбастала монастырские земли и деньги. Людям объясняли, что им не нужно будет платить налоги, если церковное имущество будет принадлежать королю, но взамен прежних налогов вскоре были введены новые. На самом деле народу повезло, что многие знатные господа наложили лапу на эти богатства, если бы все они достались короне, тирания не кончалась бы сотни лет. Одним из самых рьяных поборников церкви и противников Генриха был его дальний родственник, некто Реджиналд Пол, не жалевший красноречия в своих нападках на короля. Пол, хоть и получал от него жалование, день и ночь защищал церковь с помощью пера. Поскольку королю было не добраться до Реджиналда Пола, так как тот жил в Италии, он любезно пригласил его приехать и все обсудить.

Но Пол был не дурак и потому даже шагу не ступил в сторону короля, и тогда Генрих обрушил свой гнев на его брата, лорда Монтегю, маркиза Эксетера, а также еще нескольких дворян. Всех их подвергли пыткам и казнили за государственную измену, заключавшуюся в том, что они переписывались с Реджинаддом Полом и оказывали ему содействие - чего, конечно, никак нельзя было исключить. Папа пожаловал Полу кардинальское звание, но тот так огорчился, что существует мнение, будто он надеялся занять английский трон, когда он освободится, и жениться на принцессе Марии. Увы, получив высочайший духовный сан, Пол был вынужден похоронить свою мечту. Его мать, почтенная графиня Солсбери, к несчастью, попала в руки тирана, став последней его жертвой из этой семьи. Когда ей было велено положить седую голову на плаху, она бросила палачу: "Нет! Голова моя никогда не замышляла измены, так что, если тебе она нужна, поймай ее сам". И женщина побежала кругом эшафота, а палач бросился на нее, и седины ее обагрились кровью, но она до последнего мгновенья отбивалась, протестуя против варварского убийства. Народ же стерпел это, как терпел все прочее.

А терпеть приходилось многое: смитфилдские костры не затухали, и людей поджаривали на них, чтоб доказать, какой король добрый христианин! Генрих не пожелал считаться с папой и не признал его буллы, которая теперь дошла до Англии, и, тем не менее, сжег бессчетное число людей, веровавших иначе, чем хотелось бы его святейшеству. Был среди них один бедолага по имени Ламберт, его судили в присутствии короля, и шестеро епископов друг за другом вступали с ним в спор. Дойдя до полного изнеможения (а иного и быть не может, если попрепираться с шестью епископами), Ламберт стал молить короля о помиловании, но тот с презрением ответил, что для еретиков у него нет пощады. Вот так король сам подливал масла в огонь.


А народ все терпел да терпел. Вероятно, дух нации был сломлен в то время. Жены и друзья "доброго" короля, приговоренные к смертной казни, поднимаясь на эшафот, превозносили его как справедливого мудрого правителя, подобно рабам восточных султанов и пашей или свирепых деспотов Древней Руси, где был в чести обычай окатывать осужденных попеременно то кипятком, то ледяной водой, пока они не испустят дух. Парламент, послушный королю, был немногим лучше: наряду с другими опасными полномочиями, он имел право послать на казнь любого, кого сочтет изменником. Однако самым чудовищным из принятых парламентом постановлений был "Акт о шести статьях": тогда его прозвали "плетью о шести хвостах". В соответствии с этим документом, людей, не согласных с папой, ожидала беспощадная кара, а наихудшие измышления монахов объявлялись истиной в последней инстанции. Кранмер, если бы смог, смягчил бы этот акт, но сторонники Рима победили. Один из пунктов постановления запрещал священникам вступать в брак, а Кранмер был женат, он отправил жену и детей в Германию и дрожал за собственную шкуру, хотя был и оставался другом короля. "Плеть о шести хвостах" сочиняли под неусыпным взром высочайшего ока. Следует всегда помнить о том, как горячо поддерживал король все самое дурное в папском учении, когда перечить было не в его интересах.


Между тем, любвеобильный монарх стал подумывать об очередной женитьбе. Он обратился к королю Франции с просьбой прислать к нему нескольких придворных дам, чтоб он мог остановить на одной из них свой царственный выбор. Однако тот ответил, что не собирается выставлять своих дам напоказ, будто кобыл на ярмарке. Тогда Генрих предложил руку и сердце вдовствующей герцогине Миланской, которая ответила, что согласилась бы подумать о такой партии, будь у нее две головы, но одной рисковать боится. В конце концов Кромвель доложил королю, что в Германии есть принцесса-протестантка (приверженцев реформированной религии назвали протестантами, потому что они были против злоупотреблений и поборов нереформированной церкви), что зовут ее Анна Клевская, что она красавица, и охотно примет его предложение. Король поинтересовался, крупная ли она женщина, - ему хотелось иметь жену подороднее. "О, да! - ответил Кромвель. - Подойдет в самый раз".


Не поверив ему на слово, король отправил в Германию своего знаменитейшего живописца Ганса Гольбейна, заказав ему принцессин портрет. У Ганса Анна получилась миловидной, король остался вполне доволен, и свадьбу назначили. Мне трудно сказать, заплатил ли кто-то художнику, чтоб тот приукрасил портрет, или сам он польстил принцессе из сугубо деловых соображений, как случалось не с одним мастером и до него, но только я знаю, что когда Анна пожаловала в Англию, король, встречавший ее в Рочестере, увидел ее первым, обозвал "здоровенной фландрской кобылой" и наотрез отказался на ней жениться. Жениться ему однако пришлось, - дело слишком далеко зашло, но приготовленные для принцессы подарки припрятал и даже не глядел в ее сторону. Сватовства этого Кромвелю он так и не простил. Именно с него и началось падение этого человека.


Враги Кромвеля, выступавшие за нереформированную веру, тоже не сидели сложа руки, они подстроили встречу короля на государственном обеде с племянницей герцога Норфолка Екатериной Говард, юной особой, которая отличалась обворожительными манерами, хотя была малорослая и не особенно хорошенькая. Влюбившись в нее с первого взгляда, король вскоре развелся с Анной Киевской, облив ее перед этим грязью за то, что она якобы имела возлюбленных до замужества и, видите ли, унизила этим его достоинство, а потом женился на Екатерине. Вполне может быть, что всем дням в году король предпочел для свадьбы тот, когда он отправил своего верного Кромвеля на эшафот и велел отсечь ему голову. Еще в честь торжественного события он сжег сразу нескольких отрицавших католическое учение протестантов и нескольких не признававших его главою церкви католиков, причем по его приказу тех и других доставили к костру в одной повозке. А народ стерпел и это, и во всей Англии не нашлось ни одного непокорного дворянина.

Но есть все-таки справедливость на белом свете, и вскоре выяснилось, что за Екатериной Говард до замужества водились те самые грешки, в которых король, не имея на то никаких оснований, подозревал свою вторую жену Анну Болейн. И снова беспощадный топор оставил короля вдовцом, а королева отошла в мир иной, разделив участь многих, кому выпало жить в его царствование. Но и в таком положении Генрих нашел себе занятие по душе, - он взялся руководить сочинением религиозной книги под названием "Учение, необходимое для каждого христианина". В это время, как мне кажется, он вообще-то немного повредился умом: изменил самому себе, выказав, вопреки своему обыкновению, преданность Кранмеру, которого герцог Норфолк пытался погубить вместе с другими своими врагами. Однако король взял сторону Кранмера и однажды вечером дал ему перстень, велев показать его завтра в суде, когда ему будет предъявлено обвинение в измене. Кранмер послушал его и посрамил недругов. Скорей всего, король полагал, что он ему еще понадобится.

Представьте себе, Генрих опять женился. И что самое странное - в Англии нашлась еще одна женщина, которая согласилась стать его женой, звали ее Екатерина Парр и была она вдовой лорда Латимера. Екатерина придерживалась реформированной веры и при всяком удобном случае донимала короля спорами о различных тонкостях религиозного учения. Она едва не поплатилась за это жизнью. После одного из таких разговоров раздосадованный король велел Гардинеру, епископу из числа сторонников папы, выдвинуть против жены обвинение, которое неизбежно привело бы ее на эшафот, разлучивший с жизнью ее предшественниц. К счастью, кто-то из друзей вовремя предупредил ее, случайно наткнувшись на оброненную кем-то во дворце бумагу. От страха Екатерина занемогла, но когда король явился с намерением окончательно загнать жену в угол, вытянув из нее еще кое-какие суждения о религии, она ловко обвела его вокруг пальца, убедив, что обсуждала с ним такие вопросы, чтобы дать пищу его уму и самой приобщиться к его великой мудрости, и Генрих поцеловал ее и заверил в своей любви. А назавтра король велел канцлеру, пришедшему за Екатериной, чтобы препроводить ее в Тауэр, убираться ко всем чертям и выбранил вслед, назвав мерзавцем, мошенником и болваном. Вот так Екатерина Парр едва не положила голову на плаху и побывала на волосок от смерти.


Отшумела в это царствование война с Шотландией, и еще одна, короткая и глупая, с Францией, из-за ее покровительства Шотландии, но события внутри страны складывались на редкость неблагоприятно и оставили несмываемые пятна на ее истории, а потому я не стану рассказывать о том, что делалось за границей.


Еще один-другой кошмар, и правление Генриха VIII подойдет к концу. Жила в Линкольншире одна женщина, Энн Эскью, которая держалась протестантского учения, за что муж, ревностный католик, выгнал ее из дому. Энн приехала в Лондон, где за нарушение шести статей ее заключили в Тауэр и там пытали, надеясь, возможно, что она от страха назовет имена заслуживающих наказания людей или возведет на кого-нибудь напраслину. Женщина терпела мучения без единого стона, и в конце концов комендант Тауэра приказал своим солдатам оставить ее в покое. И тут два присутствовавших при сем священника, сбросили сутаны и принялись собственноручно вертеть колеса дыбы и терзать Анну, раздирая на части ее тело и ломая ей кости, так что на костер ее после пришлось нести в кресле. Сожгли ее вместе еще с тремя несчастными: дворянином, священником и портным, и жизнь пошла своим чередом.


То ли король начал побаиваться всесилия герцога Норфолка и его сына графа Суррея, то ли они его чем-то обидели, но он решил и их обоих отправить следом за многими, уже покинувшими этот мир. Первым допрашивали сына - разумеется, невиновного - он держался стойко, и, разумеется, был признан виновным, и, разумеется, казнен. Затем взялись за отца и тоже отправили его на тот свет.


Однако не за горами был и смертный час самого короля, назначенный ему владыкой более могущественным, и земля наконец смогла от него избавиться. К тому времени он весь раздулся, так что на него было страшно смотреть, а ногу ему продырявил огромный свищ. Когда стало ясно, что он вот-вот испустит дух, послали за Кранмером, который находился в своем дворце в Кройдоне, и тот сразу же примчался, но король уже утратил дар речи. К счастью, тут же он и преставился. Было ему пятьдесят шесть лет, из которых он царствовал тридцать восемь.


Нашлись писатели из числа протестантов, превозносившие Генриха Восьмого за то, что при нем совершилась Реформация. Но важнейшие заслуги в этом деле принадлежат не ему, а совсем другим людям, преступлениям же этого чудовища нет никаких оправданий, и тут уж никуда не денешься. А то, что был он кровопийцей и злодеем, настоящим извергом рода человеческого, и (жирно) запятнал историю Англии кровью и грязью - чистая правда.