«Баллард Дж. Г. Кокаиновые ночи»: Эксмо; М - rita.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
Похожие работы
«Баллард Дж. Г. Кокаиновые ночи»: Эксмо; М - страница №10/11


25

Карнавал
Костасоль веселился от души, празднуя счастливое возвращение к жизни. С балкона своего кабинета на втором этаже спортклуба я наблюдал, как по площади медленно тянется вереница карнавальных платформ, украшенных цветами, флажками и стягами, – под приветственное улюлюканье цветистой толпы, вопли и крики которой почти заглушали транслировавшуюся из громкоговорителей музыку Гилберта и Салливана 56. В воздухе над головами гуляющих, не рассеиваясь, висели облака лепестков живых цветов и конфетти, словно поднимаемые дыханием туристов, съехавшихся в Костасоль из Эстрелья де Мар и других курортов побережья. На три дня все забыли думать о безопасности. Привлеченные первыми пробами фейерверка, заезжие туристы припарковали свои машины вдоль пляжа и быстро уломали охранников в сторожке у ворот. Мартин Линдсей, отставной полковник лейб гвардейского конного полка, выборный мэр жилого комплекса Костасоль, тут же проконсультировался со своими штатными советниками и приказал выключить на время карнавала все компьютеры системы безопасности. Костасольская художественная выставка, которая, по замыслу организаторов, должна была закрыться вчера вечером, продолжалась уже вторые сутки и явно обещала не закончиться и к ночи.

Одна из платформ, буксируемая «рейнджровером» самого Линдсея, миновала спортклуб и начала объезжать площадь. Черный шелковый стяг с надписью «Симфонический оркестр Костасоль» трепетал над головами десятков исполнителей, сидевших за пюпитрами, водя смычками по струнам скрипок и виолончелей, пока пианист ударял по клавишам белого кабинетного рояля, а грациозная арфистка в вечернем платье цвета слоновой кости перебирала струны арфы, украшенной желтыми розами. Попурри из музыки Вивальди и Моцарта храбро пыталось заглушить голоса ликующих туристов, которые с поднятыми стаканами вывалили на улицу из переполненных кафе торгового пассажа.

Две красивые женщины – члены клуба, еще не сменившие свои белые теннисные костюмы на праздничные наряды, – прошли через мой кабинет на балкон и, остановившись у перил, стали размахивать ракетками второй проплывавшей мимо нас платформе.

– Батюшки! Это же Фиона Тейлор!

– Она совершенно голая, вот чудеса!

Эта платформа, задуманная и построенная Костасольским клубом искусств, была декорирована под мастерскую художника. На одном конце сиены, занятой этой живой картиной, стояли шесть мольбертов; художники в блузах викторианской эпохи делали наброски углем и цветными мелками. Скульптор Тедди Тейлор, бывший отоларинголог из Перли, работал за столиком, лепя из глины свою чинную белокурую жену. Одетая в облегающий костюм телесного цвета, она изображала леди Годиву верхом на чучеле лошади и широко улыбалась туристам, которые приветствовали ее восхищенным свистом.

– Смотрите, Бобби Кроуфорд приехал! – пронзительно закричала одна из теннисисток, едва не сбив с перил мой бокал водки с тоником.– Давай, Бобби, покажись, изобрази нам что нибудь!



Вровень с платформой искусств двигался фургон кинохроники одного из каналов испанского телевидения, его оператор снимал пленительную натурщицу крупным планом. Позади оператора стоял Бобби Кроуфорд, поддерживая его камеру, когда праздничная колонна двинулась вокруг площади. Его светлые волосы и черную рубашку батик усеивали лепестки роз, серебристые конфетти прилипли к потным щекам и лбу, но он был слишком счастлив, чтобы заметить их и стряхнуть. Широко улыбаясь, он помахал туристам и выпил за их здоровье из бокала, протянутого кем то из толпы. Когда телевизионный фургон почти вплотную подъехал к платформе, он перепрыгнул через борт, едва не упав на мольберты, но устоял на ногах и обнял сияющую Фиону Тейлор.

– Бобби, сукин сын, а ну раздевайся! Снимай с себя все!

– Снимай, снимай, снимай! Чарльз, прикажите ему раздеться!

Красавицы рядом со мной скакали в своих теннисных туфлях, словно заводилы болельщиков на стадионе, и вращали ракетками над моей головой; Кроуфорд добродушно расстегнул пуговицы на рубашке, обнажил безволосый торс и встал перед скульптором в позе романтического героя. Рядом с платформой бежал фотограф агентства новостей, запечатлевший, как Кроуфорд сорвал с себя рубашку и швырнул ее в толпу. Когда платформа доехала до торгового пассажа, он спрыгнул с нее и, полуголый, кинулся мимо столиков кафе, преследуемый целой толпой визжавших девочек подростков в карнавальных шляпах.

Устав от шума и неистощимого добродушия, я оставил веселых теннисисток и укрылся у себя в кабинете. Тем временем на площадь выехала еще одна живая картина, созданная стараниями «Клуба любителей старинных танцев», но пожилые пары, пытавшиеся вальсировать на раскачивавшейся платформе, вызвали не меньший восторг, чем леди Годива.

Костасоль радовался своему счастью, и на то были причины. В течение последних двух месяцев – документы, присланные сеньором Данвилой и лежавшие на моем столе, напоминали мне, что завтра начинается слушание дела Фрэнка, – бум гражданской активности удивил даже Бобби Кроуфорда. Вчера вечером на ужине у Элизабет Шенд он недоверчиво качал головой, смеялся, когда я назвал все это «высокоскоростным Ренессансом», и явно смущался, хотя именно он выпустил из бутылки джинна.

Сонный городок с его пустым торговым пассажем и безлюдным спортклубом превратился в еще одну Эстрелья де Мар, словно какой то благотворный вирус поразил его, приплыв морем, проникнув в вялую нервную систему его обитателей, гальванизировав ее и оживив. Внезапно появилось сплоченное, вполне самодостаточное сообщество. На площади открылись пять шесть процветающих ресторанов – все, кроме одного, на деньги Бетти Шенд; управляли ими сестры Кесуик. Возле порта появились два ночных клуба: «Милрой» для публики постарше, а «Блисс» для молодежи. Городской совет еженедельно собирался в англиканской церкви, скамьи которой перестали пустовать на воскресных проповедях. Между тем патрули добровольной службы безопасности преграждали доступ в комплекс любым подонкам, которыми изобиловало это солнечное побережье. Множество добровольных обществ побуждало граждан в свободное время заняться чем угодно: от оригами до гидротерапии, от танго до тай чи. И все это, я вынужден был признать, точно по волшебству вызвали к жизни энтузиазм и упорство одного человека.

– Бобби, вы новый мессия, – часто говорил я ему.– Имам портового района, Зороастр пляжных тентов…

– Нет, Чарльз, я просто слегка подтолкнул процесс в нужном направлении.

– Я по прежнему не уверен, что это не случайное совпадение, но снимаю перед вами шляпу.



– Наденьте ее. Все это сделали они, а не я. Я всего лишь вспомогательный двигатель…

С неподдельной скромностью Кроуфорд приписывал все заслуги не себе, а жителям Костасоль. Как я сам убедился, под навесами лежало в спячке великое множество невостребованных талантов. Представители среднего класса, дремавшие возле бассейнов, были когда то юристами и музыкантами, сотрудниками рекламных агентств и телекомпаний, консультантами по менеджменту и правительственными чиновниками невысокого ранга. Отныне в Костасоль процветали науки и искусства, пусть и не так пышно, как во Флоренции времен Медичи, но подобной интеллектуальной жизнью не мог похвастать ни один сопоставимый по размерам городок Европы или Северной Америки.

Даже я пал жертвой этой эпидемии оптимизма и созидания. Отдыхая по вечерам у бассейна, я набрасывал план книги «Марко Поло – первый в мире турист», которой предстояло стать историческим очерком туризма и его заката как раз в эру доступности путешествий. Многие месяцы ничего не получавший от меня и поставивший было на мне крест, мой лондонский агент теперь бомбардировал меня факсами, выпрашивая краткое содержание будущей книги. Я часто играл в бридж с Бетти Шенд и Хеннесси, хотя и с неохотой выезжал из Костасоль в Эстрелья де Мар, где все напоминало мне о пожаре в доме Холлингеров, и даже испытывал искушение сыграть небольшую роль в предстоящей постановке пьесы Ортона «Что видел дворецкий».

Из своего кабинета я поглядывал на переполненный бассейн, на ресторан, в котором кипела работа, и никогда не пустовавшие теннисные корты, радуясь, что Костасоль вернулся к жизни отчасти и благодаря мне. Подо мной, в открытом баре, устроила королевский прием Бетти Шенд, по матерински заботливым, хотя и суровым взглядом наблюдавшая за красивым русским по имени Юрий Мириков, которого совсем недавно наняла тренером по аэробике. Величественно восседавшая на своем председательском месте, она напоминала гладкую кобру, переваривающую жирного козленка, и мысленно явно подсчитывала прибыли.

Жилой комплекс переживал бум во всех отношениях, деловая жизнь, искусства и гражданское самосознание достигли своего пика. Яхты и мощные прогулочные катера в новом блеске теснились у причалов порта, а Гуннар Андерсон нанял на полный рабочий день штат механиков, поддерживавших в рабочем состоянии моторы и навигационное оборудование. Полузатопленный корпус «Безмятежного» все еще виднелся возле лихтера, как скелет кита у китобойного суденышка, но теперь его почти полностью скрывал лес новеньких сияющих мачт.

Члены клуба толпились на соседнем балконе, радостно приветствуя еще одну карнавальную платформу, на которой группа быстрого реагирования службы безопасности Костасоль разыграла сцену ареста двух угонщиков, проникших к нам из Фуэнхиролы: перепуганных юнцов быстро и профессионально скрутили, а потом надели на них наручники. И все же посреди всеобщего веселья осталось одно мрачное лицо, атмосфера праздника никак не смягчила его суровость. Когда в ходе разносимых громкоговорителями переговоров по трескучей переносной рации и мобильным телефонам решалась судьба неудачливых угонщиков, я заметил, что на балкон вышла Пола Гамильтон. На ней были черный костюм и белая блузка, в руке она держала докторский саквояж. Я был рад ее видеть и помахал ей из окна кабинета, хотя своим недовольным и жалким видом она все больше напоминала обнищавшего врача, который бродит в царстве абсолютно здоровых людей в поисках хотя бы одного больного.

По моему настоянию она записалась в спортклуб и часто плавала ранним утром, когда последние ночные гуляки еще только уезжали с автомобильной стоянки. Она тренировалась с Гельмутом на теннисных кортах, пытаясь поднять уровень своей неуклюжей, с замахом от плеча, игры. Однажды я разминался с ней, но она играла совершенно невыразительно, и я предположил, что она записалась в клуб, не поддавшись моим уговорам, а по каким то своим, тайным, причинам, возможно, чтобы под прикрытием игры следить за докторами конкурентами.

Она смотрела с балкона, как проплывает мимо толп туристов, высыпавших из кафе, платформа стражей порядка, и едва заметно улыбнулась, когда Бобби Кроуфорд в гавайской рубашке, которую он у кого то одолжил, запрыгнул на платформу и стал изображать англичанина оболтуса, накачавшегося пива. В считанные секунды он превратил показательное выступление службы безопасности в номер Кистоунских копов 57: стоило ему вскочить на платформу, как стражи порядка уже не держались на ногах и копошились на полу в поисках разбросанных мобильных телефонов, по которым им громко отдавались противоречивые безумные приказы.

Она отвернулась, явно чем то озабоченная, и заметила, что я наблюдаю за ней из кабинета. С застенчивой улыбкой она открыла дверь и оперлась о стеклянную панель.

– Пола… у тебя усталый вид.– Я предложил ей свое кресло.– Весь этот шум… Наверное, тебе стоит выпить.

– Спасибо, не откажусь. Почему чужое веселье так утомляет?

– У них есть масса поводов для праздника. Садись, я что нибудь закажу. Чур, ты прописываешь.

– Ничего особенного. Минеральной воды.

Пола широко улыбнулась, показав крепкие зубы, и отбросила с лица волосы. Она наблюдала, как дурачится Кроуфорд, жонглируя сразу тремя мобильными телефонами под дождем из лепестков и конфетти.

– Бобби Кроуфорд…– заговорила она снова.– Его ведь любят, правда? Твой святой психопат. Его все обожают.

– А ты нет, Пола?

– Нет.– Она прикусила губу, словно пыталась стереть следы поцелуя.– Думаю, что нет.

– Когда то он много для тебя значил.

– Но не теперь. Я разглядела иные стороны его натуры.

– Он умеет их сдерживать. Не знаю, почему ты так к нему несправедлива.– Я показал на заполонившие площадь толпы, оглашавшие ее улюлюканьем под поднимавшимися в воздух облаками лепестков.– Посмотри на то, что он сделал. Ты помнишь, каким был Костасоль три месяца назад?

– Конечно. Я же здесь частенько бывала.

– Значит, ты меня поймешь. В городке было полным полно твоих пациентов. Полагаю, теперь их не так много.

– Их почти нет.– Она поставила саквояж на мой рабочий стол и села рядом, кивнув сама себе.– Несколько больных лейкемией я отправила в Лондон. Кому то накладывала шины на голень, – нечего было тренироваться как сумасшедшие. Было даже несколько случаев венерических заболеваний. Старомодной гонореей тебя, конечно, не удивить.

– Действительно, не удивить.– Я снисходительно пожал плечами.– А как же иначе, когда постоянно меняешь партнеров. Это болезнь, обусловленная социальными контактами, вроде гриппа или гольфа.

– Есть и другие социальные болезни, значительно более серьезные, вроде детской порнографии.

– Здесь это редкое заболевание.

– Но удивительно заразное.– Пола пронзила меня взглядом строгой школьной учительницы.– Люди, которые думают, что у них иммунитет, внезапно подхватывают инфекцию от любой порнографической продукции.

– Пола… Мы пытались не давать этому хода. Проблема в том, что в Костасоль почти нет детей. Людям их так не хватает, поэтому к их сексуальным фантазиям примешивается какая то тоска по детям. Нельзя же винить за это Бобби Кроуфорда.

– Я виню его за все. И тебя тоже, ты ответствен за все почти в той же мере, что и Кроуфорд. Он тебя окончательно испортил.

– Вздор. Я начал писать книгу, подумываю об уроках игры на гитаре и сценической карьере, снова играю в бридж…

– Все это – пустой звук.– Пола схватила мышь моего компьютера и крепко сжала рукой, словно хотела раздавить.– Когда ты сюда приехал, ты был homme moyen sensuel 58, помешанным на воспоминаниях о матери и слегка ощущающим вину перед несовершеннолетними шлюхами, которых ты трахал в Бангкоке. А теперь ты даже не помнишь, что такое нравственность. Ты стал правой рукой короля местной преступности и даже не осознаешь этого.

– Пола…– Я протянул руку, чтобы спасти мышь.– У меня больше сомнений насчет Кроуфорда, чем ты думаешь.

– Ты заблуждаешься. Поверь мне, ты поддерживаешь его абсолютно во всем.

– Конечно, поддерживаю. Посмотри, чего он достиг! Мне наплевать на то, что здесь так много художественных школ. Самое важное в том, что люди снова мыслят и пытаются понять, кто они. Они строят для себя новый, осмысленный мир, а не просто ставят дополнительные замки на входных дверях. Всюду куда ни глянь – в Англии, в Штатах, в Западной Европе, – люди прячутся в анклавах, где нет преступности. Это ошибка. Определенный уровень преступности – необходимая составляющая жизни, она как грубая пища, без которой не будет работать желудок. Полная безопасность – это болезнь, которую порождает изоляция.

– Может быть.– Пола встала и зашагала по кабинету, неодобрительно покачивая головой, когда с улицы долетали взрывы особенно бурного веселья.– Слава богу, он завтра уезжает. Что ты будешь делать, когда он уедет?

– Все будет по прежнему.

– Ты уверен? Он тебе нужен. Ты просто не можешь обойтись без его энергии и детской невинности.

– Как нибудь проживем и без него. Если карусель уже крутится, достаточно только иногда ее подталкивать.

– Это ты так думаешь.– Пола посмотрела на далекие пуэбло вдоль побережья, на их белые стены, освещенные солнцем.– Куда он уезжает?

– Дальше по побережью. В Калахонду, там ему работы хватит. Там тысяч десять англичан.

– Их ожидает сюрприз. Он поедет и дальше, неся отсталым жителям пуэбло кулинарные курсы и танго. Завербует еще одного неврастеника вроде тебя, неведомо как забредшего в этот мир, щелкнет несколько раз фотовспышкой, и этот несчастный узрит свет.– Она повернулась ко мне.– Ты будешь завтра на процессе Фрэнка?

– Конечно, буду. Ради этого я сюда и приехал.

– Ты уверен? – Ее голос прозвучал скептически.– Ему ведь тяжело без тебя. Ты даже ни разу не был в тюрьме в Малаге, хотя прошло уже четыре месяца.

– Пола, я знаю…– Я старался не смотреть ей в глаза.– Я должен был увидеться с ним. Он признал свою вину, и это как то оттолкнуло меня. Я чувствовал, что он пытается вовлечь меня в что то мрачное и тяжкое. Я хотел разгадать тайну убийства Холлингеров, и тут появился Бобби Кроуфорд. Груз сразу же свалился у меня с плеч.

Но Пола больше не слушала меня. Она подошла к окну, мимо которого как раз проезжала последняя платформа с макетом заходящего солнца из розовых роз и надписью «Конец». На платформе была в разгаре шумная вечеринка. С десяток молодых жителей Костасоль исполняли танцевальное попурри под аккомпанемент трио музыкантов. Сначала они дергали коленями и локтями под чарльстон, потом завертели руками в темпе джиттербага сороковых, потом стали вращать бедрами под твист.

Посреди них отбивал такт Бобби Кроуфорд и, прихлопывая в ладоши, дирижировал труппой в ритмах хоуки коуки и блэк боттема. Его гавайская рубашка промокла от пота, взгляд блуждал по облакам конфетти и лепестков, словно он вот вот взлетит в кокаиновой эйфории над танцевальной площадкой и уплывет в небеса вместе с воздушными шарами.

Однако не все танцоры выдерживали такой ритм. Рядом с Кроуфордом, едва шевеля ногами, пошатывалась несчастная, изможденная Лори Фокс. Отстав на несколько тактов, она натыкалась то на одного, то на другого танцора, а потом, с отвисшей нижней челюстью и блуждающими глазами, упала на грудь Кроуфорду. Волосы у нее отросли и падали на глаза спутанными космами, сквозь которые были еще видны шрамы, словно следы неудачной трепанации черепа. Кровь из разбитого носа запачкала ее несвежую блузку, подчеркивая маленькие холмики грудей.

На наших глазах она упала, и тут ее стало рвать на усыпанную лепестками платформу, однако она шарила руками по полу, пытаясь найти колечко, выпавшее из кровоточащего носа. Почти не сбившись с ритма, Кроуфорд поднял ее на ноги, подбодрив радостной улыбкой и шлепнув по попке.

– Бедняжка…– Пола прикрыла лицо одной рукой, а другой судорожно, словно в поисках опоры, схватилась за ручку медицинского саквояжа.– Она, наверное, несколько недель не ела, только хлестала текилу и глотала амфетамины. Ты что, не мог заставить Кроуфорда помочь ей?

– Он ей помог. Я правда так думаю, Пола. Она делает, что хочет, хотя это ужасно: медленно, но верно приближает собственную смерть…

– Что, черт побери, это значит? И что произойдет, когда он уедет? Он возьмет он ее с собой?

– Может быть. Но я сомневаюсь.

– Он использовал ее, пока она опускалась ниже и ниже на радость ему и всем остальным.

– Нынче не лучший ее день, для нее этот карнавал – слишком большое испытание. В портовом районе ее любят. Она поет в джаз баре неподалеку от лодочной верфи. Даже Андерсон выполз из своей мрачной берлоги и стал забывать Биби Янсен. Ей там лучше, чем в отделении для коматозных наркоманов в клинике принцессы Маргарет. Как это ни грустно, ты не единственная, кто этого не понимает.

Я показал на платформу, объезжавшую по кругу площадь. Трио не жалело сил, наяривая туш. Лори Фокс отказалась от безуспешных попыток найти сережку и теперь, выпрямившись, сидела на полу в луже рвоты среди танцующих ног. Пробравшись сквозь толпу, рядом с платформой шел доктор Сэнджер, одной рукой пытаясь дотянуться до плеча Лори Фокс. С решимостью, удивительной в таком худом и робком человеке, он расталкивал туристов и операторов, попадавшихся ему на пути, не спуская заботливого взгляда с девушки, окликая ее по имени, как только видел, что ее плечи поникают и она вот вот погрузится в транс. С момента ее исчезновения из бунгало он скитался по улицам и кафе Костасоль, радуясь, когда ему удавалось услышать ее крик, донесшийся с заднего сиденья кроуфордовского «порше», или визг, долетевший с борта его катера, когда она неслась по каналу в открытое море. Я часто видел, как доктор шагает вокруг своего бассейна или одержимо полощет в нем брошенную ночную дамскую сорочку. Когда платформа объезжала торговый пассаж, я ожидал, что Сэнджер запрыгнет на нее, но Кроуфорд не замечал психиатра: воздев голову к солнцу, он все танцевал и танцевал, омываемый дождем лепестков.

– Несчастный… Как я все это ненавижу.– Пола повернулась ко мне и обошла мой стол.– Я ухожу, ты завтра будешь в суде?

– Конечно. Но мы еще встретимся сегодня на вечеринке.

– На вечеринке? – Пола удивилась.– Где, у тебя на вилле?

– Начало в девять. Хеннесси должен был тебе позвонить. Это «отвальная» Бобби Кроуфорда. Мы устраиваем ему особые проводы. Там и увидимся.

– Даже не знаю. Вечеринка?… – Пола озадаченно возилась со своим саквояжем, словно не понимая, что значит это слово.– Кто там будет?

– Все. Самые важные персоны Костасоль. Бетти Шенд, полковник Линдсей, большинство членов совета, сестры Кесуик – все первые лица. Повеселимся на славу. Все обеспечит Бетти Шенд – закуски, шампанское, канапе…

– И достаточно доз кокаина, чтобы сжечь мне носовую перегородку?

– На всех хватит. Хеннесси говорит, будет особое барбекю. Надеюсь, что не спалим дом.

– И Кроуфорд тоже там будет?

– Вначале, но не до конца. Потом он уедет. Ему нужно забрать вещи, а потом ехать в Калахонду.

– Значит, это церемония передачи власти… Пола отрешенно кивнула, закусив нижнюю губу, лицо ее побледнело, словно в жилах у нее внезапно застыла кровь. Наконец она сказала:

– Он официально передаст тебе свирели Пана.

– Пожалуй. Перед началом вечеринки я последний раз сыграю с ним в теннис.

– Он тебе поддастся.

Она все открывала и закрывала саквояж, потом поправила подставку для чернил и ручек на моем столе и тут заметила связку автомобильных ключей, которые я нашел в лимонной рощице имения Холлингеров. Она взяла их и взвесила на ладони.

– Ключи от твоего королевства? – спросила она.– Они подходят ко всем тайникам Кроуфорда?

– Нет, это запасной набор автомобильных ключей. Я нашел их в… раздевалке клуба «Наутико». На чьих только машинах я их ни пробовал: они не подошли ни к одной. Надо будет отдать их Хеннесси.

– Не теряй надежду. Кто знает, когда они пригодятся.



Взяв саквояж, она направилась к двери, потом повернулась ко мне и посмотрела в глаза, прежде чем чмокнуть в щеку.

– Счастливо поиграть. Знаешь что, свяжи ка руки за спиной. Иначе не проиграешь…


Я вышел на балкон и стал смотреть, как она уезжает, громко сигналя, чтобы туристы, запрудившие площадь, освободили ей дорогу, словно не признавая за ними права на праздничное веселье. Я уже воображал, как буду танцевать с ней сегодня вечером. Она сказала, что эта вечеринка станет церемонией передачи полномочий, хотя я уже во многом заменил Кроуфорда в Костасоль. Последние недели он все больше и больше времени проводил за пределами Костасоль в инспекторских поездках по Калахонде, прикидывая, быстро ли примут там его бодрящий, целительный режим. Управление своей подпольной империей он передал мне, уверенный, что теперь я целиком и полностью осознал важность его достижений.

От моих первоначальных сомнений не осталось и следа, вот разве что беспокоило его обращение с Лори Фокс. Она нравилась ему, он очаровывал ее, ни на минуту не оставляя ее во время вечерних блужданий по барам и клубам. Но он никак не пытался отучить ее от кокаина и амфетаминов, словно эта несчастная, угасающая молодая женщина была неким экзотическим зверьком, которого демонстрируют публике – дикого, неприручаемого, обреченного и гордящегося своей обреченностью.

Я знал, что он наказывал Сэнджера за грехи всех психиатров, которые когда то, в детстве, не сумели помочь ему. Когда кинолюбители на вилле снимали, как Лори в моей постели занимается сексом с Юрием Мириковым, этим русским Адонисом Бетти Шенд, Кроуфорд время от времени отодвигал черные шторы на окнах, дразня Сэнджера, бунгало которого освещали наши прожекторы. Возможно, он пытался сказать, что Лори спала с Сэнджером, а может быть, и со своим отцом тоже, а теперь спит с любым мужчиной, которому он, Кроуфорд, подсовывал ее во время вечерних прогулок по барам.

Я не принимал участия в этом производстве порнофильмов, в которое переродился основанный мной клуб кинолюбителей, и старался держаться подальше от преступной сети, подпитывавшей Костасоль: от наркотиков, поставлявшихся Махудом и Сонни Гарднером розничным торговцам, от салонов массажа и эскорт агентств, завербовавших множество изнывавших от скуки вдов и нескольких замужних любительниц приключений, от «творческих» кабаре, развлекавших весьма порочную публику, от громил, возглавляемых двумя бывшими управляющими авиакомпании «Бритиш Эрвейз», которые преспокойно грабили и разоряли виллы по всей Костасоль, уродуя автомобили и загаживая бассейны ради поддержания гражданской добродетели.

Сидя за письменным столом, я слушал мелодии из «Иоланты» и думал о Поле Гамильтон. Как только Кроуфорд уедет из Костасоль, желание действовать и созидать, которое он разжигал, начнет ослабевать. Я снова стану чаще с ней встречаться, играть с ней в теннис и, возможно, уговорю вместе арендовать небольшую яхту. Я представил себе, как мы с ней плывем под парусами вдоль побережья, в полной безопасности, в мире, принадлежащем только нам двоим. Поскрипывает такелаж, в морской воде охлаждаются бутылки белого бургундского…
По навесу бара у бассейна застучали брызги воды. На террасе внезапно поднялся шум, послышался грохот переворачивавшейся мебели и сердитые голоса, а потом истерические выкрики женщины, которая то ли смеялась, то ли плакала от боли. Привлеченные шумом туристы торопливо пересекали автомобильную стоянку, на ходу бросая в бассейн последние оставшиеся у них ленты серпантина. Радостно подзуживая друг друга, они перелезали через невысокую, всего по пояс, ограду клуба и прямо по газонам устремлялись к открытому бару.

Я вышел из кабинета и быстро спустился на усыпанную лепестками террасу. Члены клуба вскакивали с шезлонгов, собирая полотенца и журналы. Некоторые смущенно посмеивались, но большинство явно испугались и прикрывали лица от брызг. Элизабет Шенд удалилась за стойку бара и отчитывала официантов, требуя, чтобы они лезли в воду. Потом она крикнула Бобби Кроуфорду, который стоял на трамплине и спокойно наблюдал за спектаклем, разыгрывавшимся в бассейне:

– Бобби, ради всего святого, это уж слишком! Наведите порядок! Чарльз, где вы? Скажите ему!



Я пробрался сквозь толпу туристов, сгрудившихся возле столиков. В бассейне купалась Лори Фокс, совершенно голая. Она била руками по воде, поднимая волны, из носа у нее, обагряя воду, хлестала кровь. Она обхватила ногами Мирикова, пытаясь заняться с ним сексом в воде. Запрокинув голову, она вопила и прижимала свои окровавленные груди к его губам, потом обернулась и что то крикнула зевакам. Одной рукой она стала ощупывать промежность русского, а другой по прежнему колотила по воде, так что брызги окровавленной воды обдавали потрясенных зрителей.

Мимо меня к бассейну протиснулся седовласый человек. Капли брызг поблескивали на его плотно сомкнутых губах. Не обращая внимания на Кроуфорда, который в непринужденной позе стоял на трамплине, Сэнджер проталкивался сквозь улюлюкавших туристов, отбрасывая столики. Не снимая ботинок, он прыгнул в бассейн на мелководном конце и решительно двинулся вперед, погрузившись в воду по пояс. Он опрокинул ошеломленного Мирикова на спину с такой силой, что русоволосый плейбой с головой ушел под воду. Лори Фокс вопила как сумасшедшая, время от времени сплевывая кровь изо рта, когда Сэнджер обхватил ее за талию. Он потерял равновесие, зайдя слишком глубоко, и они вдвоем закачались на карминовых волнах. Сэнджер, с измазанными кровью седыми волосами, прижал Лори к груди и понес ее к мелководному концу бассейна.

Все двинулись прочь, а я опустился на колени и принял ее у психиатра. Мы вдвоем положили ее на край бассейна среди мокрых лепестков и конфетти. Я взял полотенце с ближайшего шезлонга, накинул ей на плечи и попытался остановить кровотечение из носа. Сэнджер сел рядом. Он слишком устал, чтобы хотя бы взять ее за руку. Вода ручьями стекала по его шелковому пиджаку. Он казался бледным и съежившимся, словно его только что вытащили из формалиновой ванны, но не сводил сурового взгляда с Бобби Кроуфорда на другом конце бассейна.

Когда Сэнджер немного пришел в себя, я помог ему подняться на ноги. Оцепенев, он смотрел на почти потерявшую сознание девушку, а потом резким движением отогнал толпу притихших туристов.

– Отнесем ее ко мне в машину, – сказал я ему.– Я отвезу вас домой. Будет лучше, если теперь она останется у вас…


26

Последняя вечеринка
Приоткрыв дверь в спальню, Сэнджер немного понаблюдал за уснувшей девушкой, а затем повернулся ко мне с медицинским подносом и шприцем в руках, словно предлагал мне дозу успокоительного. Потом отрешенно провел пальцами по темным пятнам на пиджаке, не в силах поверить, что это действительно кровь Лори. Обычно бледные щеки и лоб психиатра пылали гневом, взгляд блуждал по корешкам книг на полках, навеки отметая прошлое со всеми его привязанностями и склонностями.

– Она проспит несколько часов. Давайте выйдем на террасу. Вам, наверное, стоит немного отдохнуть.



Я ожидал, что сейчас он уйдет переодеться, но он как будто не чувствовал, что на нем мокрая одежда, и не замечал следов, которые оставляли на плитках пола его влажные ботинки. Он привел меня к столику под тентом и креслам возле бассейна. Садясь на предложенное место, я обратил внимание на то, что окна верхнего этажа моей виллы совсем близко от его бунгало. Он наверняка слышал все, что происходило на наших шумных вечеринках.

– У вас очень тихо, – сказал я ему, показав на спокойную поверхность воды в бассейне, на которой виднелось одно крошечное насекомое, словно прилипшее к водной глади и тщетно пытавшееся взлететь.– Ваши постояльцы уехали?

– Француженка с дочерью? Они улетели обратно в Париж. В определенном смысле здешняя обстановка не подходила для девочки.– Сэнджер провел рукой по лбу, словно пытаясь сосредоточиться.– Спасибо за то, что подвезли нас. Один я бы ее не донес.

– Мне жаль, что она… так ослабела.



Я тщетно подбирал слово, которое могло бы лучше охарактеризовать кошмарное падение этой девушки в течение последних недель. Сочувствуя Сэнджеру, я добавил:

– Ей не следовало от вас уходить. Она ведь была здесь по своему счастлива.

– Лори никогда не хотела быть счастливой.

Сэнджер провел рукой по влажным волосам и изумленно посмотрел на сгустки крови, оставшиеся на пальцах. Но он даже не пытался пригладить свою растрепанную шевелюру, о которой совсем недавно так заботился.

– Она принадлежит к числу таких людей, – продолжил он, – которые гонят от себя любую мысль о счастье. В ее представлении нет ничего более скучного или более буржуазного, чем счастье. Я немного помог ей, как помогал Биби Янсен. Ничего не делать – это тоже определенный род лечения.

– А откуда у нее носовое кровотечение? – Мне вдруг пришла в голову мысль, что она может истечь кровью и умереть, не проснувшись, под действием сильного снотворного, которое дал ей психиатр.– Вы уверены, что оно прекратилось?

– Я прижег ей носовую перегородку. Похоже, это Кроуфорд ее ударил. Прием очищения сознания, эдакий дзен буддистский ритуал, как он говорит.

– Доктор Сэнджер… – Мне хотелось успокоить этого расстроенного человека, которому недоставало сил оторвать взгляд от двери в спальню.– В это трудно поверить, но Бобби Кроуфорд любил Лори.

– Конечно, любил. Любил, как может любить человек с больной психикой. Он хотел, чтобы она обрела свое истинное «я», как он это называет, да и все остальные обитатели Костасоль тоже. Жаль, что он меня терпеть не может.

– Вы один из немногих людей, кто вызывает у него личную неприязнь. Вы же психиатр…

– И не первый, с кем ему приходилось встречаться.– Сэнджер наконец заметил лужицы воды вокруг своих ботинок.– Я должен переодеться. Подождите здесь, я принесу что нибудь выпить. Важно, чтобы вы, как друг Кроуфорда, услышали о решении, которое я принял.


Он вернулся спустя десять минут в сандалиях и длинном махровом халате. Он смыл кровь с рук и волос, но ухоженность и артистичная манера поведения теперь явно остались в прошлом.

– Еще раз спасибо за помощь, – сказал он, ставя на стол поднос с бренди и содовой.– Рад сообщить, что Лори спит. Я беспокоился за нее все эти месяцы. Не знаю, что и сказать ее отцу, хотя этот несчастный вряд ли сознавал, что у него есть основания для беспокойства.

– У меня складывалось точно такое же впечатление, – уверил я его.– Это было не очень то приятное зрелище.

– Несомненно, – согласился Сэнджер.– Мистер Прентис, я провожу отчетливую грань между вами и Бобби Кроуфордом, а также с миссис Шенд и Хеннесси. Мое положение здесь двусмысленно. Формально я больше не практикую, но фактически все еще лечу, и Лори Фокс – одна из моих пациенток. До сих пор я как то мирился с тем, что Кроуфорд мне досаждал, но теперь пришло время называть вещи своими именами. Кроуфорда необходимо остановить, и я знаю, что вы согласны со мной.

– Я в этом не уверен.– Я задумчиво играл стаканчиком из под бренди, замечая, что Сэнджер вглядывается в открытые окна моей виллы.– Некоторые из его методов слишком… агрессивны, но в целом он – благая сила.

– Благая? – Сэнджер отнял у меня стаканчик.– Он совершенно открыто использовал насилие против Полы Гамильтон и Лори, да и любого другого, кто оказывался у него на пути. Костасоль наводнен дешевыми наркотиками, а он еще чуть не силой всем их навязывает.

– Доктор Сэнджер… Для поколения Кроуфорда кокаин и амфетамины – не более чем средство поднять настроение, вроде бренди или шотландского виски. Ему отвратительны как раз те наркотики, которые выписываете вы, особенно транквилизаторы. Возможно, ему долго давали успокоительные еще в детстве, или его ими пичкали армейские психиатры, которые заставили его подать в отставку. Он как то говорил мне, что они пытались украсть его душу. Он не развращенный, не порочный человек. Во многом он просто идеалист. Взгляните, чего ему удалось достичь в Костасоль. Он сделал столько добра.

– Тем ужаснее.– Сэнджер отвел взгляд от моей виллы, удостоверившись, что за нами никто не наблюдает.– Этот человек опасен для каждого, с кем встречается. Он переезжает с места на место вдоль побережья с теннисной ракеткой и проповедью надежды, но его взгляды смертоноснее змеиного яда. Вся эта непрекращающаяся активность, эти фестивали искусств и городские советы – некая форма болезни Паркинсона, только заболевает ею не отдельный человек, а целое общество. За так называемое возрождение, о котором трубит любой и каждый, заплачено дорогой ценой. Кроуфорд действует на Костасоль как сильные препараты, которыми лечат коматозных пациентов. Каталептические больные просыпаются и пускаются в пляс. Они смеются, плачут, разговаривают и, кажется, действительно выздоравливают. Но дозу необходимо увеличивать и увеличивать, вплоть до смертельной. Мы с вами знаем, какое лекарство прописывает Кроуфорд. Это экономика, в основе которой – торговля наркотиками, воровство, порнография и секс услуги, – и всем, сверху донизу, управляет преступность.

– Но никто не воспринимает это как преступление. Ни жертвы, ни люди, которые эти преступления совершают. Существуют разные модели общественных соглашений, так же как есть они в боксе или на корриде. Да, здесь есть воровство и проституция, но все воспринимают их как своего рода «добрые дела». Никто в Костасоль ни разу не обратился в полицию.

– Это самый вопиющий факт.– Сэнджер резко отбросил прядь волос, упавшую ему на глаза.– Наихудший вариант общества, основанного на преступности, – такой, где все преступники, но ни один не отдает себе в этом отчета. Мистер Прентис, этому надо положить конец.

– Вы пойдете в полицию? – Я с удивлением отметил, что Сэнджер воинственно выпятил челюсть.– Если вы приведете сюда испанские власти, то разрушите все достойное, что здесь есть. Кроме того, у нас есть свои добровольные полицейские силы.

– Особая полиция, которая следит за соблюдением криминального правопорядка. Бывшие биржевые брокеры и бухгалтеры прекрасно справляются с ролью преступников, подвизающихся в небольшом городке. Можно даже предположить, что их профессии были задуманы как раз для такого случая.

– Кабрера бывал здесь со своими детективами. Они ничего не нашли. Никто даже не был задержан.

– За исключением вашего брата.– Сэнджер заговорил мягче.– Завтра начинается процесс по его делу. Как он поведет себя на суде?

– Признает вину. Это какой то кошмарный абсурд. Здесь он единственный человек, которого совершенно не в чем обвинить.

– Значит, его место должен занять Кроуфорд.– Сэнджер, все время прислушивавшийся к доносящимся из спальни звукам, поднялся, чтобы меня проводить.– Возвращайтесь в Лондон, пока не оказались в тюрьме Сарсуэлья вместе с Кроуфордом. Он изменил вас, мистер Прентис. Теперь вы принимаете его логику, совершенно не отдавая себе отчета в том, куда это приведет. Вспомните о пожаре в доме Холлингеров и о всех тех трагических смертях…



Прислушиваясь к бормотанью, доносившемуся из спальни, он подвязал пояс своего халата и ушел в дом. Проходя через переднюю дверь, я заметил, что он сидит на постели Лори Фокс, поглаживая ее влажные волосы, – отец и любовник, ожидающий, когда это измученное дитя снова встретится с ним в своем сне наяву.
Перед моими воротами стояли фургоны для доставки товаров, рабочие выгружали стулья и раскладные столы для вечеринки. Напитки и канапе обещали привезти позднее. Элизабет Шенд заказала их в ресторане сестер Кесуик, одном из их ресторанов на центральной площади. Вечеринка начнется в девять вечера, поэтому у меня будет достаточно времени переодеться после нашей первой и последней игры в теннис с Кроуфордом.

Пока рабочие носили стулья на террасу, я стоял в центре теннисного корта, положив руку на трубку тренировочной машины. Меня расстроил разговор с Сэнджером. Этот мягкий и женоподобный психиатр предстал передо мной другим, более решительным человеком. Он долго разжигал в себе негодование и гнев и теперь был готов открыто выступить против Кроуфорда, вероятно, испугавшись, что тот похитит у него Лори Фокс, когда отправится в Калахонду. С небольшой помощью Сэнджера инспектор Кабрера быстро докопается до складов наркотиков и порнографии, раскроет механизмы угона и сомнительных эскорт услуг.

Жизнь Костасоль, все, ради чего трудились мы с Кроуфордом, пойдет прахом, как только его перепуганные обитатели англичане, опасаясь за свои разрешения на жительство, бросят клубы и добровольные общества и вернутся в сумеречный мир спутникового телевидения. Результат самого честолюбивого и бескорыстного социального эксперимента просто исчезнет, оседая прахом еще одного умирающего курорта на этом солнечном берегу.

Я включил теннисную машину, услышав, как из ее ствола с треском вырывается первый мяч, вообразил себе гораздо более опасный снаряд, который, возможно, вылетит из совсем другого устройства…
Дэвид Хеннесси сидел в своем кабинете на первом этаже спортклуба, что то просматривая на экране компьютера, а за его спиной стояла Элизабет Шенд. Рост доходов, казалось, заливает лучезарным блеском сшитый на заказ деловой костюм, в который она переоделась: его гладкая ткань словно сияла блестками песет. Я понял, что костасольский карнавал окончен и начался подсчет прибылей. Туристы покидали площадь, кафе торгового пассажа почти опустели, редкие засидевшиеся завсегдатаи глазели на море мусора и увядших лепестков. Теннисные корты и бассейн спортклуба были безлюдны, большинство его членов рано разъехались, чтобы подготовиться к предстоящим частным вечеринкам. Вольфганг и Гельмут стояли возле осушавшегося бассейна, наблюдая за тем, как рабочие испанцы меняют воду, а официанты расставляют и выравнивают столики.

– Чарльз?…



Хеннесси встал, чтобы поговорить со мной с глазу на глаз. В нем не осталось ни следа прежней уютной фамильярности, теперь он напоминал расчетливого бухгалтера, столкнувшегося с легкомысленным и расточительным клиентом.

– Как великодушно с вашей стороны, дорогуша, – изрек он, – помочь Сэнджеру угомонить эту девицу. Хотя вправе ли он ее забирать?…

– Она его пациентка. И, несомненно, нуждалась в помощи.

– Неважно. Вы с Сэнджером прекратили грубую возню и действовали как заправские врачи «скорой помощи». Но ведь членам клуба такое зрелище ни к чему, как вы полагаете?

– Не берите в голову. Главное, вы избавили нас от созерцания этой непристойной сцены, – вмешалась в разговор Элизабет Шенд.

Она соскребла с моей рубашки каплю засохшей крови, изобразив гримасу отвращения, словно капля напомнила ей, что эта не очень чистая и не внушающая доверия жидкость циркулирует и по ее холодным венам.

– Бобби так много сделал, чтобы помочь ей, – продолжала она, – но подобная доброта никогда не оценивается по достоинству. Вы отвезли ее обратно в бунгало Сэнджера?

– Он присматривает за ней. Сейчас она спит.

– Хорошо. Будем надеяться, что она проспит долго и мы успеем успокоиться. Должна признаться, Сэнджер трогательно заботится об этой испорченной девочке. Я, конечно, знакома с ее отцом, еще одним доктором, всегда готовым пощупать своих пациенток. Я только молю Бога, чтобы Сэнджер смог сдержаться и на нее не посягать.

– Сомневаюсь, чтобы он смог сдержаться.

– В самом деле? Как я и боялась. В этом есть что то чрезвычайно неаппетитное. Я всегда подозревала, что психиатрия – это крайняя форма обольщения.



Стоя рядом с ней у окна, я смотрел на обезображенный и истоптанный туристами травяной бордюр.

– Я поговорил с ним, прежде чем уехать. Думаю, он может обратиться в полицию.

– Что? – Мне показалось, что густой слой макияжа на лице Элизабет Шенд вот вот покроется трещинами.– Он собирается обвинить самого себя в нарушении врачебной этики? Дэвид, как в таких случаях поступает Генеральный медицинский совет?

– Понятия не имею, Бетти.– Хеннесси воздел руки к небесам.– Это же беспрецедентный случай. Вы уверены, Чарльз? Если эта новость будет предана огласке, нам не поздоровится. То то порадуются бульварные газеты в Лондоне – им будет что посмаковать.

– Это не имеет никакого отношения к Лори Фокс, – пояснил я.– Он может донести на Бобби Кроуфорда. Сэнджер терпеть не может все, что мы здесь сделали. Я просто уверен, что он все выложит Кабрере.

– Как глупо с его стороны.



Элизабет Шенд спокойно посмотрела на Хеннесси, ничуть не удивившись тому, что я ей сказал. Она положила руку мне на рукав и стала соскребать ногтем еще одно пятнышко засохшей крови. Помолчав, она заговорила снова:

– Что ж, это неприятно, Чарльз. Спасибо, что сказали нам.

– Бетти, он наверняка так и сделает, – горячился я.– Сцена в бассейне стала для него последней каплей.

– Вероятно. Он странный человек, у него бывают приступы меланхолии. Не могу понять, что в нем привлекает молодых девиц.

– Мы должны ему помешать. Пытаясь их убедить, я добавил:

– Если Сэнджер встретится с Кабрерой, сюда нагрянет целая армия детективов и поднимет каждую доску пола.

– Нам это ни к чему.– Хеннесси выключил компьютер и уставился в потолок, как будто вспоминал сложное слово для кроссворда.– Да, задачка не из легких. И все же эта вечеринка все расставит по местам.

– Вот именно.– Элизабет Шенд энергично кивнула.– Хорошая вечеринка решает любые проблемы.

– Может быть, пригласить его? – спросил я.– Вы сможете поговорить с ним по дружески, успокоить его, сказать, что Бобби уедет в Калахонду и все наладится.

– Нет… Думаю, не стоит.– Она отковырнула с моей рубашки последнюю капельку крови Лори Фокс– Ни в коем случае его не приглашайте.

– Он бы повеселился с нами.

– Скоро мы его развеселим. Вот увидите, Чарльз…


Едва ли успокоившись, я вышел из спортклуба на площадь и отправился на поиски Кроуфорда – убедить его принять более серьезные меры. Карнавал кончился, последние туристы возвращались из баров и кафе к своим оставленным возле пляжа машинам. Я шел по увядшим лепесткам и конфетти, над пестрым мусором парило несколько воздушных шариков, которые, казалось, подкрадываются к своим собственным теням.

Платформы, которые так радовали толпы людей, были свезены во двор супермаркета, где на них резвились несколько ребятишек. В их игре в прятки верховодил Бобби Кроуфорд, еще не истративший свой запас энергии и энтузиазма. Перепрыгивая с одной брошенной декорации на другую, обмотавшись обрывками яркой ткани, он притворялся, что никак не может найти пронзительно визжащую маленькую девочку, которая спряталась под пианино, и в этот момент напоминал одинокого Питера Пэна, пытающегося расшевелить свою «страну вечного детства» и пробудить ее к жизни. Его гавайская рубашка испачкалась и промокла от пота, но глаза сияли по прежнему, ведь он видел в мыслях более счастливый мир, чем тот, что окружал его в реальности. В каком то смысле он превратил жителей Костасоль в детей, дав им игрушки для взрослых и пригласив их всех поиграть.

– Чарльз?… – Обрадованный, он поднял маленькую девочку на руки и спрыгнул с платформы посреди детей, гонявшихся друг за другом.– Я вас искал. Как Лори?

– С ней все хорошо, она спит. Сэнджер дал ей успокоительное. Ей там будет лучше.

– Конечно, лучше.– Кроуфорда, казалось, удивило, что в этом кто то мог сомневаться.– Я несколько недель уговаривал ее вернуться к нему. Она сжигала себя, Чарльз. Ей необходимо было снова ощутить злобу и депрессию, а Сэнджер как нельзя более благоприятный объект для ненависти. Я не смог ей помочь, хотя, бог свидетель, пытался изо всех сил.

– Послушайте, Бобби… – Я подождал, пока он успокоится, но Кроуфорд все еще наблюдал за детьми, готовый играть с ними в новую игру.– Я пришел из за Сэнджера. Я совершенно уверен, что он пойдет…

– К Кабрере? – Кроуфорд помахал детям, которые побежали к выходившим из супермаркета родителям.– Боюсь, что вы правы, Чарльз. Я давно это знаю. Для нашего несчастного психиатра полиция – единственный способ отомстить мне.

– Бобби… – Разозлившись на его беспечность, я попытался отвлечь внимание Кроуфорда от девочки, которая махала ему рукой.– Так вы из за Сэнджера отсюда уезжаете?

– Боже милостивый, нет! Свою работу я здесь выполнил. Теперь вы сами можете командовать парадом, Чарльз. Мне пора дальше по побережью. Там меня ждет целый мир, там я нужен.– Он взял меня за плечо и внимательно осмотрел пестрый мусор на платформе, изодранные, выгоревшие обрывки ткани и раскачивающиеся невысоко над землей воздушные шарики.– Я должен видеть за них сны, Чарльз, как сибирские шаманы: в трудные времена, чтобы племя могло выспаться, шаман видит за него сны…

– Но, Бобби… Сэнджер может все испортить. Если он пойдет к Кабрере, испанская полиция перевернет Костасоль вверх дном и уничтожит все, чего вы добились.

– Не беспокойтесь, Чарльз, этого не произойдет.– Кроуфорд улыбнулся мне, как любящий брат.– Мы поговорим об этом на вечеринке. Верьте мне, все будет в порядке. Сегодня вечером мы сыграем пару сетов, вы покажете мне свой новый удар слева, который отрабатывали в последнее время.

– Сэнджер настроен серьезно, я разговаривал с ним всего час назад.

– Думайте о вечеринке, Чарльз. Бояться нечего. Сэнджер не причинит нам вреда. Я уже сталкивался с психиатрами. Их интересуют только собственные пороки, и они вечно ищут их у других…



Он в последний раз помахал детям, уезжавшим в родительских автомобилях, а затем потянулся к стоявшей позади платформе и вырвал целую горсть лепестков из выложенной цветами надписи «Конец». Разжав ладонь, он смотрел, как они медленно падают на землю. Я вдруг заметил, как он устал, как его вымотал груз ответственности, с ощущением которой он давно не расставался, как он ошеломлен сознанием значимости предстоящей задачи, бесконечности побережий, которые он должен пробудить к жизни.

Стряхнув с себя оцепенение, он хлопнул меня по плечу и сказал:

– Подумайте о будущем, Чарльз. Представьте себе, что Коста дель Соль превратилась в еще одну Венето 59. Где нибудь здесь может родиться новая Венеция.

– Почему бы нет? И это благодаря вам, Бобби.

– Важно всех сплотить.– Когда мы шли к спортклубу, Кроуфорд взял меня под руку.– Может быть, произойдет что то, что удивит вас, Чарльз, даже потрясет. Но жизненно важно, чтобы мы оставались вместе и не забывали о том, что нами сделано. Иногда приходится зайти слишком далеко только для того, чтобы оставаться на прежнем месте. Увидимся через час. Мне действительно не терпится испытать на себе ваш удар слева.


Я тренировался на корте, когда зазвонил телефон, но я решил не отвечать на звонок, сосредоточившись на шквале мячей, которые обрушивала на меня теннисная машина, посылая их к задней линии. Но телефон все трезвонил и трезвонил в пустом доме; его звук усиливали ряды позолоченных стульев.

– Чарльз?…

– Алло! Кто это?

– Это Пола. Я звоню из клуба «Наутико».– Она говорила сдержанно, но в ее голосе звучало странное напряжение.– Ты можешь приехать?

– Я играю в теннис. Когда?

– Прямо сейчас. Это важно, Чарльз. Мне очень нужно, чтобы ты приехал.

– Зачем? Скоро начнется вечеринка. Может, потом?

– Нет. Ты должен приехать прямо сейчас.



Она сделала паузу и, прикрыв телефонную трубку, с кем то поговорила, а потом продолжала:

– Здесь Фрэнк и инспектор Кабрера. Им необходимо тебя увидеть.

– Фрэнк? В чем дело? Что с ним?

– Все нормально. Но они оба должны с тобой повидаться. Дело касается пожара в доме Холлингеров… Мы в подземном гараже в клубе. Мы будем ждать тебя здесь. И потом, Чарльз…

– Что?

– Никому не говори, что ты едешь к нам. И еще, захвати с собой те запасные ключи. Те, что я видела сегодня утром у тебя в кабинете. Кабрера очень заинтересовался ими…


<< предыдущая страница   следующая страница >>