1. Наррабан, портовый город Горга-до - rita.netnado.ru o_O
Главная
Поиск по ключевым словам:
страница 1
Похожие работы
1. Наррабан, портовый город Горга-до - страница №1/1

ПРОЛОГ

(294 год Железных Времен)


1. Наррабан, портовый город Горга-до.
Только бы добраться до гавани!

Ночь вздыбилась глинобитными заборами, нагло таращила бельмастый глаз луны, насмехалась собачьей перекличкой от дома к дому. Ночь не прятала, не укрывала беглеца благодатным мраком, не указывала путь туда, где за путаницей крыш шумело море и покачивались на рейде корабли... о, корабли, каждый из которых мог унести беднягу прочь от родины-мачехи. Прочь от родного города, который выпустил когти и играет с беглецом, как кот с мышонком.

Где-то впереди гавань, облепленная убогими домишками, словно корабельное дно – ракушками. Там ждет его убогая хибарка из прутьев, обмазанных глиной. Дверь откроет жилистый хмурый старик в поношенных шароварах и драной рубахе. А дальше все будет хорошо. Беглеца и укроют, и подлечат, и переправят за море.

Союз Семи Островов должен заплатить свой долг!

Разве мало сделал он для гордых хозяев морей? Сколько прошло через его руки мелко исписанных листков бумаги и клочков пергамента! От самого Нарра-до шли они, эти донесения, через пустыню, потом – за море...

Беглец настороженно вскинул голову. Не голоса ли там, за поворотом? Не погоня ли его настигает? Нагнулся, тронул голенище там, где вшиты были ножны, – и помянул про себя всех демонов мрака: кинжал он оставил в горле того стражника, который схватил его за ногу, мешая перепрыгнуть забор...

На узкой извилистой улочке спрятаться было негде. Безумие, порожденное отчаянием, толкнуло затравленного человека на нелепый поступок: он кинулся к высокому забору, растянулся в его тени, вжался в землю.

Тут же из-за поворота на улочку с топотом выбежали трое. Беглец, уткнувшись лицом в землю, не видел их. Душа его полна была немой мольбы, дыхание застыло в горле.

Он не знал, что как раз в этот миг облака окружили луну, словно собачья свора – газель, и смятенные, растерзанные лунные лучи накрыли его неверным, зыбким сплетением теней.

Трое, не замедлив бега, промчались мимо и свернули в соседний переулок.

Кто были эти люди? Погоня, почти настигшая беглеца, но сбившаяся со следа? Воры или грабители, спугнутые стражей? Или случайные прохожие, которых торопила какая-то своя беда?

Беглец толчком вдохнул пыльный, пахнущий сухим верблюжьим навозом воздух и поднял голову. Болели ребра – так долго он задерживал дыхание, так был напряжен.

Только тут до него дошло, кому в эти страшные мгновения воссылал он мольбу.

Не Гарх-то-Горха, Единого-и-Объединяющего, всесильного отца богов, поминал он в своих смятенных мыслях.

Берниди, Семь Островов! Вот кого звал он на помощь, звал истово, как будто и впрямь в гавань могли на всех парусах ворваться лихие бернидийские корабли, будто сквозь эти сонные закоулки могли прорубиться к нему головорезы-бернидийцы...

Разве не для Союза Семи Островов добывал сведения неверный слуга своего господина, прикидываясь неграмотным и тайком шаря в хозяйских бумагах?

А ведь известно, что бернидийцы платят свои долги...

Прижатое к земле ухо вновь уловило звук шагов и неспешный перестук копыт. Беглец вновь замер, надеясь, что чудо повторится. На этот раз голова его была повернута так, что снизу вверх он глядел на вышедшего из-за угла человека, который вел за собою осла, запряженного в маленькую тележку.

Мусорщик.

Тот, кто привык смотреть себе под ноги, не обманулся игрой света и тени. Мусорщик насторожился и шагнул к лежащему у стены человеку. Хотел обобрать пьяного?

При взгляде снизу мусорщик казался великаном.

«Только бы не поднял крик! – мелькнуло в голове беглеца. – Погоня вернется... Задушу его...»

И тут мусорщик шагнул в полосу лунного света.

Беглец приподнялся на руках, радостно и недоверчиво выдохнул:

– Сумрах!.. О, хвала отцу богов! Сумрах, это же я!..

Мусорщик недоверчиво, хмуро вгляделся в измученное, но счастливое лицо, поднявшееся из темноты.

– Разве тебя не схватили?

– Я... вырвался, ушел... я к тебе...

– Ко мне? Кому же ты успел рассказать обо мне?

– Меня не спрашивали, не успели... Я убил стражника, ушел... Сумрах, ты должен спасти меня! – И наотмашь швырнул последний довод: – Бернидийцы платят свои долги!

– Пусть будет так! – Старик холодно глянул на затравленного беглеца. – Ты получишь то, что тебе причитается. У меня на побережье есть приятель, он спрячет тебя на первое время. Но не вздумай болтать, он не знает о моей... иной жизни.

– Я... нет... зачем же, не буду болтать...

Старик кивнул, взял осла за повод и зашагал вперед, привычно высматривая на земле дохлых собак и прочий мусор. Беглец поплелся следом. Сейчас, когда опасность почти миновала, усталость взяла свое. Измученному человеку вдруг все стало безразлично. С трудом переставляя ноги, он плелся за повозкой по каким-то кривым проулкам и даже не удивился, когда в вездесущий запах пыли и навоза ворвалось дыхание моря.

Они вышли к побережью далеко в стороне от гавани. Окраинные домишки остались позади. У самых ног почти отвесно убегал вниз обрыв, поросший колючим дроком. Не сразу в жидком утреннем свете беглец разглядел узкую тропинку.

Бросив на краю обрыва ослика (который меланхолично принялся подбирать губами сухие стебельки), Сумрах кивнул беглецу:

– Спускайся, да шею не сверни.

Тот торопливо полез вниз, обдирая ладони об острые камни и жесткие ветви. Внизу предостерегающе рокотало море, сверху сыпались мелкие камешки из-под ног Сумраха, который спускался следом.

Наконец под ногами оказался широкий выступ, на котором поместились бы и трое. И тут же послышался голос старика:

– Погляди налево. Видишь дом?

Беглец выпрямился, обернулся. Светало, но он все равно с трудом распознал в груде камней, прилепившейся к обрыву повыше черты прибоя, человеческое жилище.

Сзади на уступ мягко спрыгнул Сумрах. Сказал негромко:

– За домом – вход в грот. Мой приятель разводит там рыб тхорти. Редкое лакомство, для богачей. Но ремесло опасное: рыбы хищные... В гроте он тебя и спрячет.

Облегчение пело в груди беглеца: выжил, спасся! Он откликнулся счастливым голосом:

– Ты не думай, я не скажу ему ничего лишнего.

– Конечно, не скажешь, – очень ровно ответил Сумрах.

В его тоне было что-то такое, отчего беглец вновь напрягся, дернулся было обернуться – но не успел.

Узкий, очень острый клинок точно и глубоко вошел ему под левую лопатку.

Старик холодно взглянул на осевшую у его ног груду плоти, еще недавно бывшую человеком.

От уродливой хибары к нему спешил горбатый длиннорукий коротышка.

– Да хранят тебя боги, уважаемый Сумрах! – приветствовал он старика. – Что случилось с твоим спутником?

– Споткнулся, – хмуро ответил Сумрах.

Коротышка засветился в улыбке, показывая, что оценил шутку.

– Опять?.. До чего неловких людей ты приводишь сюда! Что ж, если сегодня в твоей повозке нет для моих рыбок ни дохлых собак, ни кошек – порадуем их человечинкой. – Он оценивающе глянул на труп. – Интересно, эти толстосумы, готовые развязать кошельки ради лакомства, – они хоть знают, что едят тхорти?

– Не болтай, – сурово оборвал его Сумрах. – И не забудь сжечь одежду. Если у него есть деньги – возьми себе. Но упаси тебя боги пожадничать и продать хоть одну тряпку!

– Я знаю, с кем можно болтать, а с кем нельзя, – обиделся горбун. Он присел на корточки, взвалил труп на плечи, с неожиданной легкостью поднялся и пошел к своему нелепому жилищу.

Старик пучком сухой травы вытер кровь с лезвия ножа. На душе у него было скверно, но он не сомневался в правильности своего решения.

Да, он, Сумрах, – мусорщик. Сейчас он убрал мусор со своего пути и с пути своих друзей. Этот жалкий человек, за деньги предававший своего короля, слишком много знал. А пользы от разоблаченного лазутчика ждать уже не стоит.

Впрочем, он уже сделал большое дело для Союза Семи Островов: разузнал, что таится за близким визитом в Грайан Верши-дэра, сводного брата Светоча. Явная цель известна была и без него, а вот тайная, скрытая, словно подводное течение, которое тащит на рифы корабль под названием «Великий Грайан»...

Если Наррабану удастся хитроумная затея, он станет самой сильной державой в мире. Что это будет значить для Берниди – о том пусть думают головы поумнее, чем у старого мусорщика Сумраха. Весточка уже ушла за море...

Тот, которого в Горга-до не первый год знали под именем Сумраха, перевел взгляд с вытертого насухо ножа на горбуна, который почти донес свою ношу до порога дома.

Бернидийцы платят свои долги, это верно.

Но не всегда золотом. Бывает, что и сталью.


2. Остров Вайаниди, дворец Главы Круга Семи Островов.
Их было семеро за столом. Не часто Круг собирался в полном составе. Семеро бывших капитанов, семеро лихих морских вояк, твердо знающих: кто командовал кораблем, сумеет править и островом. При этом они не были разрозненными мелкими правителями, нет! Если острова они считали своими кораблями, застывшими среди пенных бурунов, то Берниди они воспринимали как эскадру, грозную и непобедимую.

Было время, когда словом «бернидиец» матери в приморских городах пугали детей. Тогда эти морские демоны, выросшие на семи клочках каменистой суши, нагло грабили побережья всех стран и не давали проходу кораблям на торговых путях.

Было, было славное время, да прошло. Отсверкало абордажными клинками, отгудело канатами бортовых катапульт, отголосило ревом морских вояк, идущих в бой. Упустили свое бернидийцы, недоглядели – и страны, которые до сих пор поставляли им оснащенную парусами добычу, сами обзавелись боевым флотом и дали морским грабителям отпор.

Надо отдать бернидийцам должное: они не заблудились, как в тумане, в новых временах. Сориентировались. Еще прежний Глава Круга объявил, что слово «пират» недостойным и оскорбительным. С тех пор бернидийцы всячески доказывают окружающему миру, что они – мирные мореплаватели. Торговцы, рыбаки, китобои... А если на морских путях по-прежнему исчезают корабли, так причиной тому коварство пенных дорог и капризный характер Морского Старца, а вовсе не «парусные акулы» Семи Островов.

Берниди торгует со всем белым светом, островные капитаны охотно подряжаются охранять купеческие суда. Нынешний Глава Круга, Тагиор Большой Зверь из Рода Грантум, и вовсе занятную штуку измыслил: каждые два года проводит у себя на Вайаниди большие состязания бойцовых псов. Откуда только не съезжаются на Высокий остров любители собачьих поединков! А Тагиора весь мир считает выжившим из ума старикашкой, что ему, собственно, и нужно...

А если какая-нибудь из стран-придир поднимет шум из-за спаленной приморской деревушки или разграбленного городка... что ж, на такой случай самые смекалистые и языкастые бернидийцы успели освоить ремесло посланника-дипломата. В два счета докажут кому угодно, что и городишки такого на свете никогда не было, а если и был, то корабли Семи Островов сроду мимо не проплывали.

Но здесь, среди своих, дипломатические увертки были ни к чему. Разговор шел прямой и напряженный, как натянутый канат.

– Война Грайана с Силураном была для нас истинным подарком богов. Сами понимаете, парни: двое дерутся – третий радуется. А теперь...

Седой, высохший старец с глубоко запавшими глазами невесело усмехнулся и опустил руку на голову сидящего рядом огромного бело-рыжего пса.

«Парни», младшему из которых было далеко за сорок, согласно закивали. Главе Круга не надо было растолковывать им изменившееся положение в мире. Они и сами знали, что прекращение затянувшейся войны оказалось не временным перемирием, как они надеялись. Нет, Джангилар и Тореол в прошлом году подписали мирный договор, а силуранец Тореол еще и женился на знатной грайанке. Похоже, война действительно сдохла... и чем же теперь займется мощный грайанский военный флот?

Семеро островных правителей догадывались – чем...

– Мои люди сообщают из Джангаша, – продолжил Глава Круга, – что Тореол, едва воссев на престол, кинул клич среди силуранских Морских Кланов. Чтоб, стало быть, они помогли ему строить флот, крепко потрепанный во время войны.

Над столом заплескалась негромкая, но виртуозная брань. Островные правители, просоленные души, в выражениях не стеснялись.

– Вот почему я придаю такое значение новостям из Наррабана, – закончил Тагиор. – И вот почему я уже дал знать своим людям в Аршмире: пусть как следует опекают Верши-дэра, едва он ступит на грайанский берег.

Его собеседники хмуро помолчали. В деле была замешана магия, а к магии они относились с законным недоверием.

Наконец Дейат Соленая Голова, правитель Тагиниди, спросил:

– Нынешний Светоч Наррабана, как известно, придерживается мирного курса в правлении...

– Светоч может и не знать о том, что замыслил его сводный брат, – развел руками Тагиор. – А может, это его задумка и есть...

– Если эта штуковина, за которой охотится Верши-дэр, – продолжал сомневаться Дейат, – и впрямь такая сильная... если с нею можно больших дел наворочать... почему дед Верши-дэра упустил талисман из рук, не довел дело до конца?

– Он не понимал, что из-за этой вещицы история может пойти другим галсом, – ответил Глава Круга. – Собирался использовать талисман для собственной безопасности. Но не сошелся в цене, торговался в письмах через море. А потом внезапно умер...

– Внезапно? – уточнил правитель острова Прешниди, которого собратья по Кругу называли просто Меченым за глубокий шрам, распахавший щеку. – Или помог кто?

– Я уточнял, – понимающе кивнул Тагиор. – Нет, просто болезнь... А в прошлом году внук нашел его переписку с тогдашним хозяином талисмана.

– И оказался умнее деда? – хохотнул самый младший из семи правителей.

– Выходит, так... да будет воля богов, чтоб внуки всегда были умнее дедов, иначе мир покатится в Бездну.

Его собеседники солидно покивали. Затем повелитель Тагиниди вернул разговор с философских тропок на практическую, деловую дорожку:

– Какое именно приказание дано нашим людям в Аршмире?

– Опередить Верши-дэр и заполучить талисман. Берниди не хуже Наррабана сумеет устроить грайанцам веселую потеху.

– Но как это не вовремя! – дернул углом рта Меченый. – Как раз тогда, когда мы начали проворачивать нашу затею...

– Ну и что? – не понял Дейат.

– А то, что не зря пословица говорит: одним гарпуном двух китов не убьешь.

– Наш кит крупнее, – решил Тагиор. – Если Верши-дэр заполучит свой талисман, Грайан зашатается и потеряет силу. От этого выиграет Наррабан, но ведь и мы тоже! Не так важно, кто бьет твоего врага, лишь бы крепче били! А вот если наша затея пойдет на дно... тогда, братья мои капитаны, будет скверно! Тогда получат пробоину ниже ватерлинии такие планы, о которых я и в Бездне буду сожалеть!

Тагиор потрепал по загривку пса, привалившегося к его ноге, и неожиданно весело, с молодым задором сказал:

– Но кто знает, братья мои, вдруг нам и впрямь удастся одним гарпуном убить двух китов?
1
Вам кажется, что город Аршмир засыпает в сумерках? Не верьте ему, он притворяется.

Да, стихает буйное, разноязычное многоголосье на улицах, ведущих к морю. Да, унимается суета на набережных и вокруг бесчисленных складов. Да, пустеют рынки, закрываются щитами окна лавок. Да, мирно отходит ко сну Старый Порт, патриархальное и солидное царство рыбаков.

Зато начинает новую – лихую, злую и веселую – жизнь Новый Порт. В тавернах гуляют матросы со всех стран, просаживают свои нелегко добытые деньги, схлестываются в драках с портовыми грузчиками. Впрочем, те и эти, забыв старые распри, разом объединяются, чтобы отлупить забредших в их владения стражников-«крабов».

Дальше от кабаков, от пьяного гомона моряков и визга шлюх, жизнь словно замирает. Дома заперты на засовы, окна закрыты прочными щитами: Аршмир известен как столица воров. По опустевшим улицам лишь иногда прошмыгнет запоздалый прохожий, попытается пристать к нему проститутка-неудачница, согнанная соперницами с более «хлебных» мест, да пройдет, позвякивая оружием, отряд стражи. И вновь тишина и темнота...

Но не надо думать, что все горожане мирно загасили огни и отошли ко сну. Под крышами некоторых домов вершатся весьма странные события, происходят необычные встречи и ведутся недобрые разговоры.
* * *
На крыльцо чистенького домика, обнесенного аккуратным заборчиком, вышли двое.

Тот, что повыше, огляделся, не заметил ничего тревожного. Неспешно повернулся к своему спутнику, что-то ему негромко сказал.

Второй с оскорбленным видом начал что-то доказывать, яростно жестикулируя, но получил удар под вздох и скорчился, хватая ртом воздух.

Первый резко бросил своему побитому приятелю несколько злых фраз. Тот, чуть отдышавшись, попытался оправдываться. Но высокий его не слушал: подбросил на руке ключ и аккуратно запер замок на двери.

Затем оба спокойно направились к калитке, вышли на улицу, растворились в ночи.

С крыши дома вслед им глядел, тяжело дыша, тощий вихрастый юнец лет восемнадцати.

Его не интересовал разговор двух типов на крыльце (хотя он слышал почти всё). Ему вообще не было дела до чужих забот и бед. Единственное, что его интересовало, – убрались или нет «крабы», загнавшие его на крышу.

Дыхание медленно успокаивалось, сердце уже не толкалось с тупой болью в грудь, а билось хоть часто и тревожно, однако все медленнее. Короткая передышка – разве не о ней мечтал загнанный звереныш, который только что пробежался от самой набережной до Кошачьей улицы? Конечно, «крабы» давно отстали бы, не железные они, да и дичь мелкая, не стоит возни. Но на шум погони явился и встрял второй дозор. Как свежая свора псов, перенявшая след уставшего зайца...

Сволочи, твари! Крупных грабителей трогать боятся, у контрабандистов, почитай, второе жалованье получают, а на Судебную площадь кого-то надо представить, показать судьям да Хранителю, что не зря свой хлеб жрут!

При мысли о Судебной площади парень зябко повел плечами. Увы, ему уже было что вспомнить...

Внизу все замерло, тени не колышутся в свете поднявшейся луны... ее-то, паскуду круглую, кто просил вылезать из облаков?

Нельзя сейчас влопаться, ой, нельзя! Первый раз загребли – под кнут поставили, второй раз перед судьей поставят – это уже каторга. Рудник. А про рудники доводилось слыхать от тех, кто вернулся... у кабаков милостыню просят, больше ни на что не годятся.

Парень коротко, со всхлипом вздохнул. Приподнялся на руках, оглядел крыши вокруг и тихо, но от души приласкал лихим словцом тех, кто мирно ужинал под этими крышами. В каждом звуке черной брани звенела зависть к спокойствию, уюту. И был в этот миг беглец – как нищий, попавший в королевскую сокровищницу.

Вор, да? А просился он в воры?..

Ладно, вроде все стихло. Можно слезать.

Юнец ловко соскользнул по каменному водосточному желобу, спрыгнул на землю, ухитрившись не растоптать маленькую цветочную клумбу, и порадовался тому, что здешние хозяева не соорудили вокруг дома забор высотой с корабельную мачту, а огородились легоньким штакетником. Видно, от ворья у них прочные двери да ставни, а заборчик – так, для красоты. Через такой перемахнуть – что комара прихлопнуть... Опа!

Воришка легко перепрыгнул через ограду – и... очутился лицом к лицу со здоровенным усатым «крабом»!

На миг оба опешили, но лишь на миг. На физиономии стражника расплылась ехидная ухмылка: мол, попался, дружок!.. А в руках парня сухо хрустнула оторванная от забора штакетина. И этой штакетиной вор врезал прямо по ехидной ухмылке!

«Краб» взвыл. За углом забухали тяжелые шаги патруля, спешащего на помощь соратнику.

Метнувшись в проулок, воришка кинулся было наутек, но путь преградила телега торговца хворостом: она въехала колесом в глубокую выбоину, как раз напротив ворот маленькой гостиницы. Хозяйка гостиницы вышла в проулок и всласть, во все горло разбиралась с дурнем возчиком, из-за которого порядочная женщина не может запереть на ночь свои ворота. Она так увлеклась этой живой беседой, что и не заметила, как за ее спиной во двор гостиницы прошмыгнул загнанный бродяжка.

Взор, мечущийся в поисках спасения, наткнулся на распахнутое окно первого этажа. А голоса стражников, расспрашивающих у ворот хозяйку, помогли решиться...

Перемахнув высокий подоконник, вор очутился в полутемной комнате. В первый миг его испугал мерцающий свет свечи. Но тут же беглец с облегчением увидел, что обитатель комнаты мирно спит на кровати, отвернувшись к стене и тихо посапывая в подушку. Видно, сон сморил этого темноволосого молодого человека, он даже свечу не погасил. Вот и хорошо, вот и пошли ему Безликие сладких сновидений!

Быстрый и тревожный осмотр комнаты окончательно успокоил воришку. Ничего необычного: сундук для вещей, небольшой столик, на котором догорает свеча в жестяном подсвечнике, стул и разбросанная по полу одежда: похоже, постоялец выпил перед сном. Раз сам раздевался, стало быть, слуги не держит. Для непрошеного гостя это удачно.

Беглец тихо пересек комнату, опустился у стены на пол – за кроватью, чтоб хозяин, если проснется, не сразу увидел его – и с наслаждением вытянул ноющие ноги. Ничего он не возьмет в этой комнате. Пересидит суматоху и тихонечко уйдет...

Эх, гори она в Бездне до золы, эта жизнь бродячей псины, которая норовит стянуть кусок и сбежать, пока не ошпарили кипятком!

Даже смешно: ведь сколько растет по припортовым задворкам сопливых щенят, и каждый мечтает стать вором – самым ловким, самым удачливым, самым неуловимым... А вот он таким не был никогда. Как калека, прикованный к постели, мечтает о пустынях Наррабана или заснеженных просторах Уртхавена, представлял он себе иную жизнь. Ту, до которой не дотянешься, как до далеких земель: собственный угол, работа, спокойное уважение соседей...

И пусть кто-нибудь скажет, что он ничего не делал ради этой мечты! Разве не он еще мальчишкой обегал всех окрестных ремесленников: «Возьмите, дяденька, в ученики! Платить не могу, но я шустрый, я старательный, я понятливый!»

И ведь кое-кто отвечал: «А что, малец, из тебя, пожалуй, выйдет толк. Приведи своего отца, я с ним потолкую...»

На этом дело и кончалось: кому нужно в доме воровское отродье?

Аршмир считается воровской столицей? Ха! А сколько он поставляет рабочих рук на каторгу? После каждого разбирательства на Судебной площади несколько неудачников отправляются в цепях на Рудный кряж. А на место человеческой пены, унесенной отливом Закона, всплывает новая грязь, новые ошметки. Мало ли в веселом городе Аршмире голодных бедолаг?..

Воришка напрягся: по коридору затопали шаги. Голос хозяйки взвизгнул от возмущения:

– Не дам беспокоить! Здесь у меня Сын Клана! Он уже спит!

И – стук в дверь. Резкий, требовательный.

Воришка дернулся, но заставил себя замереть. В окно прыгать нельзя. Если уж стучатся в комнату, значит, под окном кого-то поставили. Теперь одна надежда – что постоялец в полумраке не заметит его между кроватью и столом.

А постоялец (ого, Сын Клана!) проснулся разом, как бывалый наемник. Из-за высокой спинки вору было видно, как спустилась с кровати рука, сцапала лежавшие на полу штаны... и раз-раз – на пол уже спрыгнули босые ноги в штанинах.

Молодой господин с подсвечником в руках шагнул к двери, по комнате закачался свет. Теперь постоялец был виден вору с головы до ног: юноша лет девятнадцати-двадцати, из одежды – только штаны (может, решил не открывать дверь?), широкоплечий, мускулистый, темные волосы по плечам. Лица не видно: на дверь глядит...

Тут, словно уловив чужие мысли, постоялец резко повернулся, поднял руку с подсвечником.

Господин и вор встретились взглядами. Душа непрошеного гостя стала вдруг слишком тяжелой для тела, она готова была, как переспевший плод, оторваться от черешка и упасть в Бездну.

Снова послышался стук.

Сын Клана шагнул к двери.

– Кого там демоны принесли?!

А вор испытал резкое, до тошноты, облегчение. Он еще не понимал, в чем дело, но почуял, что опасность отступила. Потому что не так разговаривают, обнаружив в своей комнате неизвестного бродягу. Тут бы голос тревожный или злой... а вопрос прозвучал сонно и раздраженно. И так высокомерно, что «крабы» по ту сторону двери на миг замялись.

Наконец прозвучало смущенное:

– Пусть господин не изволит гневаться... Конюх во дворе видел, как в эту комнату кто-то влез через окно. Лихой человек, надо думать...

– Вот именно, надо думать, – еще более раздраженно ответил Сын Клана. – А потом уже лупить в дверь. Это мой слуга. Припозднился, паршивец, побоялся меня будить, вот в окно и влез.

С той стороны воцарилась тишина. Вор обнял себя за плечи, чтобы унять дрожь.

– Что, хотите обыскать мою комнату? – язвительно поинтересовался молодой господин.

– Во имя Безликих, нет! – испугался «краб» по ту сторону двери. – Умоляем нас простить! Уже уходим, уходим, доброй ночи!

Удаляясь, застучали сапоги.

Знатный постоялец зажег от свечного огарка еще одну свечу, стоявшую на полке, и в комнате стало светлее.

Вор поспешно встал: немыслимо было сидеть в присутствии этого человека. Впервые он видел так близко Сына Клана. Высшая знать страны...

Спаситель истолковал жест воришки по-своему:

– Не спеши. Они наверняка обшаривают двор. Пока побудь моим гостем. – И любезно представился: – Ларш Ночная Волна из Клана Спрута, Ветвь Щупальца.

Вор, внезапно превратившийся в гостя, низко поклонился и назвался в ответ:

– Мирвик Городской Воробей из Семейства Эршис.

– Как? – восхитился хозяин комнаты и всплеснул руками, едва не уронив подсвечник. – Ой, как тебя хорошо отец назвал! До чего имя подходит!

Мирвик от души улыбнулся в ответ, чувствуя, как уходит напряжение и страх.

Он и сам знал, что имя ему подходит. Мелкий, востроносый, темноглазый, с вечно взъерошенными русыми волосами, он и впрямь походил на смешную уличную птаху, а привычка чуть склонять голову набок, заглядывая в лицо собеседнику, довершала образ.

– А то! – подхватил парень необидную господскую шутку, – собираю крохи между чайками и воронами!

И оба засмеялись этой фразе, понятной только в Аршмире.

В порту и на припортовых улицах царили чайки, до того обнаглевшие, что выхватывали у людей из рук еду. Дальше от берега власть держали вороны, не менее вороватые и злобные. В Аршмире бытовала фраза «идти от чаек к воронам» – то есть от набережной в глубь города.

Ларш представил себе, как среди этих злобных, сбитых в сплоченные стаи, драчливых птиц пытается выжить мелкий юркий воробей. И сказал с неожиданным для самого себя участием:

– Крохи-то собирать, вижу, бывает опасно?

– А то! Сто лет жизни господину, выручил... топал бы я сейчас в тюрьму. А после первого судебного дня греметь бы цепью до Рудного кряжа.

– Ну, сразу уж цепью греметь! После первого ареста на рудники не отправляют.

– После первого... ну... попадался уже, кнута отведал...

Повисло неловкое молчание.

Тут бы Мирвику и заткнуться: с чего ему откровенничать перед высокородным господином? Не выдали тебя, ворюга, страже, так скажи спасибо и пошел вон...

Но потрясение от счастливой развязки еще шипело в груди отливной волной. И на излете этого небывалого приключения, которое вот-вот закончится, Мирвик выпалил:

– Да уж рад не рад, а вертись, раз за тебя отец и дед все решили! Я еще у мамки на руках орал, а люди уже говорили: «Еще один вор на свет народился!»

Ларш с новым интересом глянул на собеседника:

– Что, семейное ремесло?

– Оно самое, будь оно неладно... – Мирвику стало стыдно за свою вспышку. Какое дело господину до бед уличного бродяги? Но заткнуться посреди беседы было невежливо, и парень продолжил, стараясь казаться беспечным: – Да оно бы и ничего... в Аршмире таких много – и живут себе, удачей похваляются, добыче радуются, а что придется сдохнуть на руднике или в удавке, так уж это на роду написано. И мне бы так, отец с дедом не дурнее меня были. Да, видно, мне в детстве Серая Старуха колыбель повернула...

– Что? – вскинулся Ларш. – Как ты сказал?..

Воришка дернулся в испуге: неужели прогневал господина?

– Ну, в народе так говорят, – поспешил он объяснить. – Мол, Хозяйка Зла тайком подберется к колыбели, повернет ее – и растет потом ребенок не в мать, не в отца...

– Я знаю, – взял себя в руки Ларш. – Просто я... просто сегодня мне пришлось услышать эту поговорку...
* * *
Седеющие темные волосы, пронзительные зеленые глаза, высокие скулы, крючковатый нос. Ульфанш Серебряный Корабль, Хранитель города Аршмира, и в хорошем-то настроении внушает окружающим трепет, а уж в ярости...

– Тебе Многоликая в детстве колыбель повернула! Иначе как бы мог в Морском Клане вырасти трусливый щенок, который боится моря?!

Ларш стискивает зубы. Посмел бы это сказать другой человек!.. Но ведь не бросишь вызов на Поединок Чести брату отца, который несколько лет заботится об осиротевшем и оставшемся без гроша племяннике.

– Со времен Двенадцати Магов, – продолжает громыхать дядя Ульфанш, – Спруты, Акулы и Альбатросы – Морские Кланы! Назови хоть кого-то из твоей родни, кто ни разу не вышел в море! Ну, назови!

«Тетушка Аштвинна», – едва не срывается с языка юного Спрута, но он вовремя сдерживается: дядя сейчас явно шуток не понимает.

– Твой отец погиб в боевом рейде! А тебя укачивает, да? В шлюпке сознание теряешь? Подумаешь, беда какая!

Ларш безнадежно молчит. Он уже пробовал объяснить дяде, что дело не в морской болезни. Он согласен травить за борт, согласен на подкашивающихся ногах ходить по проклятой палубе и с трудом вспоминать собственное имя. Не это самое жуткое. Но как справиться с ужасом при мысли о том, что под ногами у тебя бездонная пропасть, что лишь ненадежные доски отделяют тебя от этой вязкой, заманивающей вглубь черноты? От этого ужаса цепенеет тело, путаются мысли, обрывается дыхание...

Но как растолкуешь это человеку, который в возрасте Ларша уже чистил морские пути от пиратов? Человеку, который не раз ходил на абордаж и тушил пожар на своем судне? Человеку, которого дважды снимали с обломков разбитого корабля?

Ульфанш, моряк и потомок моряков, истинный Спрут до мозга костей, хмуро глянул на племянника. Молчание потупившегося юнца он принял за раскаяние.

– Закончим этот разговор. «Плавник» – надежное каботажное судно. Пойдешь вторым помощником. Я попрошу капитана быть снисходительнее и терпеливее. Короткие рейсы вдоль берега, почти все время суша на глазах... даже такой трусишка справится!

Ну вот, опять! Но второй раз Ларш не намерен молча глотать это слово!

Вскинув голову, он отчеканил:

– У меня уже было два Поединка Чести, и я любому забью в глотку слово «трус»! Дядя, я совсем не хочу и дальше сидеть у тебя на шее. Всё, о чем я прошу, – дай мне должность. На суше. Любую. Я справлюсь.

Ведь может, может! И в таможню пристроил бы по одному слову, и у себя при дворце место бы племяннику нашел...

Так нет же! Прищурил глаз, скривил тонкие губы:

– Так ты ничего не понял, мальчишка?.. Что ж, ты нуждаешься в хорошем уроке. Клянусь Безымянными, ты его получишь!


* * *
Спрут тряхнул головой, отгоняя неприятное воспоминание, и сказал с чувством:

– Эти семейные ремесла... из поколения в поколение... просто рабство, иначе и не назовешь!

– А то! – горько отозвался Мирвик. – А ведь не везде так! Ежели, скажем, в семье музыкантов растет ребенок, который скрипку от барабана по звуку не отличит, его не мучают всякими флейтами да лютнями, другое дело найдут! А тут... даже если еще мелкий, сам воровать не можешь, так хоть на углу стой да ветер слушай, пока старшие воруют...

«А кто родился в Морском Клане, обязан выходить в море на смех селедкам...» – подумал Ларш. Пристально глянул на воришку, который неожиданно оказался собратом по несчастью, и строго спросил:

– Работу искал?

– А то!..

– Последний раз – где?

– В театре.

– Где-где?!

– Ну, не актером, ясное дело! Мне подсказали, что им человек нужен – декорации ставить, зал подметать, в светильники масло наливать. Я и сунулся...

– И что?

– И как всегда. Вроде и народу на площади немного было, когда меня пороли, а поди ж ты... куда ни ткнешься, везде встретится гад, который на это дело любовался. Причем глазастый и памятливый гад. Ну, сказали мне, чтоб я валил промышлять в порт или на рынок. Дураки, между прочим: уж на них-то я работал бы без денег, за угол и кормежку.

– Любишь театр? – оживился Ларш.

– А то! Я у них все пьесы пересмотрел. Есть деньги – так по-людски, на скамье, а нет денег – можно втихаря пролезть. «Принца-изгнанника» шесть раз глядел!

– А «Воля Безымянных»? Помнишь, Раушарни играет отца той девушки...

– А то! Поднимает этак руки и говорит: «Все ветры времени песком забвенья позор мой не сумеют занести...»

– Здорово! Только руки он не поднимает, а вот так простирает перед собой...

– Нет, простирает потом, когда упрашивает дочку вернуться домой...

– Не спорь, я в ложе сидел, оттуда лучше видно!

– Господин в ложе, а я на потолочной балке, над самой сценой!

Двое страстных театралов на миг забыли свои горести. И было это совсем не удивительно, ибо театр, любимое дитя Аршмира, кружил голову и пленял душу почти всем горожанам, от Хранителя до мусорщика.

– Так! – Сын Клана взглядом нашел свою рубаху. – Сейчас оденусь – и пойдем.

– Куда? – струсил воришка.

– В театр. Будем тебя к делу пристраивать. – Спрут уже натягивал рубаху. – Мне помочь нельзя, так хоть тебе попробуем.

От восторженного изумления воришка пропустил мимо ушей странные слова господина о том, что ему нельзя помочь.

– Меня?.. В театр?.. А... Да... – Мирвик глянул за окно, где начало светать. – Господин думает, что они в такую рань уже встали?

– Плохо ты их знаешь! – хохотнул Ларш. – Они еще и не ложились!
* * *
Они и в самом деле еще не ложились – главные актеры труппы, ее гордость и хозяева театра. Они сидели вчетвером за столом, на котором вперемешку с остатками ужина разбросаны были перья и исписанные листы бумаги. Рядом с опрокинутым кувшином стояла чернильница.

Вид у корифеев сцены был измученный и несчастный. Особенно тонул в унынии великий трагик Раушарни Огненный Голос. Он по привычке играл, подчеркивая свое мрачное настроение картинной позой: уронил руки в ладони, безнадежно опустил плечи.

Остальные, беря со стола то один, то другой лист, пробегали глазами написанное, отшвыривали листки, вертели в руках перья, перебрасывались тоскливыми репликами.

Когда раздался стук в дверь, Раушарни раздраженно вскинул голову и приказал:

– Пузо, глянь, кого там демоны принесли.

Румяный толстенький комик, не обижающийся на прозвище Пузо, лениво направился к двери и немного приоткрыл ее. На лестнице было темно, и в щель Пузо разглядел лишь одного из пришедших.

– Там опять эта воровская рожа, что насчет работы! – вознегодовал комик.

– Так дай ему по уху! – распорядился Раушарни своим великолепным голосом, прославившим актера далеко за пределами Аршмира.

– Эй, Раушарни, а мне тоже – по уху? – весело прозвучало из-за двери, и в комнату, небрежно отодвинув комика, вошел Ларш. За ним проскользнул Мирвик и выжидающе застыл позади своего знатного покровителя.

Появление Сына Клана было встречено приветственными воплями. Тут же были перетряхнуты все кувшины на столе, обнаружен один почти полный, из него был торжественно наполнен кубок для дорогого гостя. Актеры потеснились, радушно давая Ларшу место за столом.

В любой другой компании это выглядело бы недопустимой фамильярностью: в комнату вошел Сын Клана! В Великом Грайане не было никого знатнее потомков Двенадцати Магов, каждый из которых в незапамятные времена взял себе имя зверя или птицы и передал его детям и внукам своим.

Но актеры – люди особые. Город Аршмир не просто любил театр, но и забаловал его донельзя. Аршмирская «золотая молодежь» частенько устраивала вечеринки для труппы и напропалую волочилась за актрисами, и Ларш, хотя до сих пор бывал в городе нечасто, не отставал от прочих.

Однако на этот раз юноша не спешил садиться за стол.

– Раушарни, что ж ты хорошего парнишку обижаешь? – упрекнул он главу труппы. – Неужели для него работы не найдется?

– Мы уже взяли метельщика! – отрезал Раушарни.

Мирвик охнул, но Ларш не сдавался:

– Тогда, может, другое занятие ему подберешь?

Раушарни чуть склонил набок свою красивую, благородной лепки голову с орлиными чертами лица и великолепной седой шевелюрой.

– Ворюге-то? – возвысил он голос. – Тот, право, поступает неразумно, кто позволяет подлому коварству не то что в дом свой заползти, но даже приблизиться к порогу своему!

Мирвик, внезапно оказавшийся воплощением подлого коварства, удивленно покрутил головой. А Ларш просиял:

– Браво! Это из «Цены предательства», верно? И сам ты талант, и труппа у тебя замечательная! И дом вам для театра мой дядя подарил просто отличный! И декорации у вас красивые! И музыканты почти не фальшивят! Вот только занавес никуда не годится. Прямо скажу: полы мыть таким занавесом.

Раушарни скрипнул зубами: молодой господин ударил в больное место. А Ларш продолжал с милым простодушием:

– Говорят, вы его сшили из лоскутов, которые от старых нарядов остались? А правда, что он разлезается в клочья всякий раз, когда вы его поднимаете? И что после каждого спектакля вы его всей труппой латаете прямо на сцене?

Раушарни гневно засверкал глазами. Добродушный Пузо прикусил губу. Игравший воинов Афтан Тополиный Щит нахмурился так грозно, что на сцене сорвал бы за такую гримасу аплодисменты. А задремавший в сторонке Лейфати Веселый Аметист, первый любовник труппы, проснулся, прислушался – и по-детски обиженно захлопал глазами.

– А я-то, – продолжал Ларш, – уже почти уговорил тетушку Аштвинну заказать для театра новый занавес... с золотыми кистями, между прочим! Э-эх, что об этом говорить! Пойдем, Мирвик, не уважают нас тут.

И направился к двери. Мирвик без единого слова последовал за ним. Парень не спешил отчаиваться. Как и всякий, кому доводилось шататься по аршмирскому рынку, он прекрасно понимал значение слова «торговаться».

– Прошу господина подождать... – послышалось им вслед.

Раушарни встал из-за стола. Задумчиво взъерошил свои густые седые волосы. Перед глазами стояло видение блистательного занавеса. Каким он будет: зеленым, синим, алым? Видение меняло цвета и оттенки, но неизменными оставались толстые плетеные шнуры, увенчанные пышными золотыми кистями.

– А ну, повернись! – приказал актер Мирвику. Тот подчинился. Раушарни оглядел его с головы до ног, как на невольничьем рынке.

– Для гвардейца мелковат, – вынес он свой вердикт. – Но годится в толпу народа. Или в шайку разбойников.

– Может даже наемного убийцу представить, которые без слов, – подсказал доброжелательный Пузо, – если малость подучить.

Афтан с пробудившимся интересом бросил оценивающий взор на тощего бродяжку:

– Для наемного убийцы статью не вышел. Разве что отравителем или слугой на пиру.

– Гонцом еще можно, – внес свою лепту Лейфати.

Бродяга приосанился. Никогда еще в своих мечтаниях он не залетал так высоко.

– Принят! – буркнул наконец Раушарни. – Про твое жалованье потолкуем после, когда у меня выдастся свободное время.

Смекалистый Мирвик понял, что за этой фразой звучало: «Когда уйдет твой высокородный заступник». Но это не огорчило парня. Главное – его взяли в театр!

– А чем вы тут заняты? – поинтересовался Ларш. Он не чинясь уселся на скамью и взял наполненный кубок.

– Замыслили мы поставить «Двух наследников», – начал объяснять Раушарни, усевшись рядом. – Всем пьеса хороша, да вот беда – с женскими ролями того... скуповато.

– И наши бабенки злятся, – фыркнул Лейфати.

Мирвик, о котором все забыли, мог бы уже уйти. Но прямого «пошел вон!» не прозвучало, и он остался стоять у двери. Ему, честно говоря, было интересно.

– Вот мы и решили подправить пьесу, – продолжал великий трагик. – Есть там монолог: королева жалуется на наглость фаворитки супруга. Та, мол, ей в глаза дерзит. Мы этот монолог решили выкинуть, а вписать сцену, где соперницы ссорятся.

– Всю ночь бьемся, а получается свара рыночных торговок! – угрюмо бросил Афтан.

– А вы бы предложили самим актрисам эту сцену написать! – предложил Спрут.

Актеры расхохотались.

– Это Барилла с Джаленой? – восхитился «воин». – Они друг дружку сожрать готовы! Такого напишут...

– ...что их прямо со сцены заберет стража, – закончил за него комик.

Смех утих. Актеры снова пригорюнились.

– А вот этот кусок вроде ничего... – жалобно протянул Лейфати.

– Это где «и адаманта ревность злая тверже»? – Раушарни даже не глянул в его сторону. – Коряво.

– Так, – деловито сказал Афтан, – начнем сначала. Королева сокрушается: мол, я и собой хороша, и наряд на мне богатый, и королю я верна – а поди ж ты, сменял меня на какую-то дрянь...

Все устало призадумались.

И тут от двери донеслось:
– Ужели не воспета сладкозвучно

Моя краса придворным менестрелем?

Ужели белизну и нежность кожи

Искусные служанки не хранят?

Ужели в царственном моем уборе

Рубины и сапфиры не сияют?

Ужели на супружеское ложе

Взошла порочной я, утратив честь?

Ужели за плечом моим, как стража,

Не встали тени благородных предков?

Как мог владелец дивного алмаза

Сменять его на битое стекло?


Все изумленно обернулись к Мирвику. Тот сжался под взглядами.

– А ну, иди сюда, – неожиданно тихо сказал Раушарни.

Парень на подкашивающихся ногах пересек комнату.

– А это пойдет, – хмыкнул Лейфати. – Барилла это прочитает.

– Недурно, – кивнул воин.

Комик молча налил в свой кубок вина и протянул парню. Мирвик принял кубок обеими руками.

– Ты где научился этому, парень? – спросил Раушарни.

– А то я ваших пьес не видел! – отозвался Мирвик, к которому сразу вернулось нахальство, едва он понял, что его выходка принята благосклонно.

Он сказал правду. Уже несколько лет театр был для него единственной отрадой в жизни, утешением, защитой от отчаяния. Парень словно стоял под чужим окном и глядел на иную жизнь – яркую, возвышенную, богатую страстями, порой жестокую и кровавую, но никогда не бывающую скучной. И люди на сцене говорили особым языком: звучным, стройно-размеренным, изысканным, без невнятного бормотания и грубой брани. И сколько раз бездомный юнец, забираясь на ночевку в кусты между заборами, пробовал перед сном переложить на этот удивительный язык то, что слышал днем: льстивые речи кабатчика перед зашедшим в его заведение начальником стражи, ссору шлюх из-за богатого гостя, похвалы, которые рыночный торговец рассыпает своему товару...

– А ответ королевской любовницы можешь сочинить? – уважительно спросил Афтан.

– Сейчас, – кивнул Мирвик. Сдвинул брови и выдал, почти не раздумывая:
Пусть подмастерье в ювелирной лавке

Любуется огранкою рубинов.

Пусть менестрель с поклоном принимает

Парчовый кошелек за мадригалы.

Пусть восхищается придворный лекарь

Тем, как бела от притираний кожа.

Для сброда – хлам! Король ни с кем не делит

Улыбку, юность, нежность и любовь...


Актеры взвыли, стуча друг друга по плечам.

– Нет, как Джалена это отчеканит! – заорал комик.

– «Для сброда – хлам!» – процитировал великий Раушарни, вложив в эти три слова такую силу презрения, что даже Мирвик вздрогнул.

– Кто-нибудь догадался это записать?! – вскинулся Лейфати.

– Пишу, – отозвался Ларш, быстро ведя пером по бумаге.

– Ты – наш, парень! – торжественно произнес Раушарни. – Ты – человек театра. Мне плевать, что там у тебя вышло с судьей. Ты чувствуешь сцену и сумеешь жить по ее законам. Будет нам занавес, не будет – ты уже в труппе и на жалованье!

– Будет занавес, – быстро вставил Ларш. – Не отстану от тетки...

– А теперь надо про угрозы королевы, – напомнил «воин».

– Сделаем! – Мирвик глотнул вина. Внезапно его физиономия расплылась в глуповато-счастливой улыбке. Он обернулся к Спруту. – А ведь если бы не господин, загребли бы меня сегодня «крабы», чтоб их всех Болотная Хозяйка в один мешок – да в...

– Стой! – с внезапной суеверной тревогой перебил его Ларш. – Стой, всех-то «крабов» не кляни!..


* * *
Строгий зеленый взор, сердитые морщинки на лбу, гневная речь:

– Так ты ничего не понял, мальчишка?.. Что ж, ты нуждаешься в хорошем уроке. Клянусь Безымянными, ты его получишь! Любая должность, лишь бы на суше, так? Отлично. С завтрашнего дня будешь зачислен в городскую стражу. Рядовым «крабом».

Что за дурацкие шутки приплел дядя к серьезному разговору?..

Но зеленые глаза смотрят жестко и неумолимо:

– И я не забуду предупредить почтенного Джанхашара, чтоб не давал тебе поблажки!

Да что ж это он... неужели серьезно?!

Такого не бывает. Не может Сын Клана, высокородный Спрут, тащить в тюрьму пойманного вора или устраивать обыск в грязном притоне! Худшего позора для предков и для своей крови даже измыслить нельзя! Да как после такого глядеть в глаза родным?..

Ларш уже готов был взмолиться: «Дядя, но как же, стыдно ведь!»

Но не успел: Ульфанш заговорил спокойно, даже мягко:

– Разумеется, тебе совершенно не обязательно рыться в городском мусоре. Место второго помощника на «Плавнике» свободно. Ты можешь в любой миг занять его – и забудем об этой беседе...

Ах, вот оно что! Дядя не ожидает, что племянник и в самом деле наденет черно-синюю перевязь и отправится патрулировать городские улицы! Это ловушка для труса... чтобы заставить его выйти в море и тем поддержать честь Клана Спрута!

Ларш словно со стороны услышал свой веселый, приветливый голос:

– Зачем же? Я благодарен тебе, дядя. Завтра же явлюсь к почтенному Джанхашару, чтобы принять должность. Вот только один вопрос... Тетушка завтра звала меня к обеду. Приглашение еще в силе – или грязному «крабу» не место за столом Хранителя города?..
* * *
– Стой! – с внезапной суеверной тревогой перебил Ларш Мирвика. – Стой, всех-то «крабов» не кляни! С сегодняшнего дня я тоже служу в аршмирской страже. Тоже «краб», вот такие дела...

Актеры вежливо посмеялись, чтобы не обидеть высокородного господина, неудачно пошутившего.



А Спрут, глядя прямо перед собой, сказал очень серьезно:

– И если в первый день моей службы в городе стало одним вором меньше... может, это хорошая примета, а?